ОБЪЯВЛЕНИЯ
АВАТАРИЗАЦИЯ
ПОИСК СОИГРОКОВ
Таймлайн
ОТСУТСТВИЕ / УХОД
ВОПРОСЫ К АДМИНАМ
В игре: Мидгард вновь обрел свободу от "инопланетных захватчиков"! Асов сейчас занимает другое: участившееся появление симбиотов и заговор, зреющий в Золотом дворце...

Marvelbreak

Объявление

мувиверс    |    NC-17    |    эпизоды    |     06.2017 - 08.2017

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Marvelbreak » Альтернатива » в первый раз я запел про любовь


в первый раз я запел про любовь

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

[epi]В ПЕРВЫЙ РАЗ ОТРЕКАЮСЬ СКАНДАЛИТЬ
Иваизуми Хаджиме, Ойкава Тоору
https://i.pinimg.com/564x/a6/5e/5e/a65e5e2d3700195d6f0b73554d38502e.jpg
Пожалуйста, прекрати притворяться, что тебе хорошо одному. Пожалуйста, перестань отрекаться от меня. Пожалуйста, будь со мной. Хорошо?..
NB! стекло и страдания. и нет, нам не много[/epi]

[NIC]Иваизуми Хаджиме[/NIC]
[STA]сдавайся[/STA]
[AVA]http://sd.uploads.ru/jdzKh.jpg[/AVA]

+1

2

Первой станцией, на которой я сошел,
Был безымянный город.
Я больше не в состоянии
двигаться

Колено болит. Эта боль почти сводит с ума – не прекращается, но Ойкава привык ее игнорировать. Он всегда игнорировал – еще со школьных времен, прекрасно зная, какими последствиями это обернется. Сейчас не до этого. Мяч – единственный ориентир для него. На мяче, этом маленьком, разноцветном кусочке дутой резины, сфокусировано все внимание Ойкавы Тоору, подающего надежды сеттера, который так и не довел свою команду до школьных национальных, будучи капитаном, но мечтал это сделать хотя бы в университете, когда его навыки, улучшенные в сотню раз, уже внушали хоть какую-то, но уверенность в своих силах. Он вел изо всех сил, пускай и футболка с подчеркнутой единицей больше ему не принадлежала. Нужно только прыгнуть – выше, потянуться за мячом, ударить со всей силы, чтобы подача, его легендарная подача, от которой команда соперников рассыпалась, словно кегли, принесла им долгожданное очко. Нужно подать – лучше, точнее, прямиком в руки, задавая рисунок, чтобы рука доигровщика стала продолжением его руки, чтобы точность удара была такой, что делаешь все так, словно мяч сам прыгнул через сетку. Спайки, финты, смена темпа, заученные назубок условные знаки – в процессе игры все сменяется так быстро, что Тоору не успевает даже спокойно вздохнуть. В голове кровь набатом стучит лишь только привычное, столь желанное «победить». 

Пот со лба капает на ресницы, мешая смотреть. Дыхание сбивается. Легкие жарким воздухом разрывает. Ладони пульсируют. Пальцы невозможно согнуть. Команда Ойкавы Тоору проигрывает. Колено болит. Он игнорирует. Игнорирует. Игнорирует. Тоору смотрит, уверенно, зло. Мяч летит в его сторону, и он, не думая, прыгает, чтобы сделать пас доигровщику – все вертится, крутится, словно калейдоскоп, но Ойкава все еще игнорирует. Ему нужно быть лучше. Точнее. Просчитывать сокомандников точнее, чтобы они, как на ладони, открытые, только для него, били точнее, лучше. Чтобы очки сменялись только в их пользу. Проигрыша он больше не может допустить. Легкие разрывает. Колено натужно болит. Он всматривается в каждую подачу соперников, просчитывая, что лучше будет сделать дальше: финт, скидку, прямой? Пытается понять, какую систему сигналов использует эта команда с чертовым Ушиджимой, который после встречи с чиби-чаном из Карасуно понял, как важная командная работа. И если бы Ойкава не был так раздражен тем фактом, что даже спустя годы он никак не может противостоять Ваке-чану, то он бы обязательно восхитился, как этот рыжий мальчишка умудряется менять людей. Но Тоору не до этого: перед ним, словно в кошмаре, разлетаются в щепки мечты попасть на серьезные соревнования хотя бы в университете. Трескается с грохотом мечта проявить себя. Захлестывает волнами ненависть к Ушиваке, против которого он не может противопоставить ничего: как бы сильно он не подавал, как бы не пытался провести идеально мяч – он все равно проигрывал. Словно стоял лично против сотни соперников, только Ойкава не обманывался и понимал прекрасно, что в волейболе сильна лишь только команда. Он боролся, боролся как мог, прыгал выше, сильнее, напрягая и без того ноющее тело, щуря в злобном бессилии глаза. Опять не выходило – но он должен. Очков не хватало – нужно заработать еще. Стремиться вверх, выше, туда, где вершина, победа, где все они, как единый организм, достигнут того, к чему так долго стремились!

Нужно...

Колено болит. Простреливает болью. Ойкава не понимает сначала – только прыгает неловко в очередной подаче, загребая ногой, резко переставшей слушаться. Мяч, этот чертов мяч, тот самый, который он планировал подать ювелирно за миллиметр до манящей линии аута, соскальзывает с пальцев, падая на деревянный настил. Тоору падает. Кажется, в эту секунду, именно в эту, когда сетка исчезла из обзора из-за закрытых от невыносимой боли глаз, он осознал. Победы не будет. И тут стоит его точка.

.

- Сатоми-сан, Вам нужно быть аккуратнее с бедром, если Вы хотите попасть на Чемпионат Мира, - Ойкава улыбается совсем юной фигуристке – ей, кажется, тринадцать. Она занималась в ледовом буквально через дорогу и уже метила в юношескую сборную, планируя в следующем сезоне сменить тренера на столичного. Он знает это, потому что уже достаточно долго вел эту девочку, старательно помогая ей залечивать травмы, от которых не зарегистрирован никто, кто ввязывался в профессиональный спорт. Сатоми метила в первую шестерку, а для этого всегда нужно быть на высоте. Нужно быть здоровой. Тоору пытался ей помочь любыми способами, доступными спортивному врачу, назначая ей как можно больше массажей и консультируясь с диетологом, чтобы правильно выстроил девочке питание. Ему хотелось, искренне хотелось, чтобы история, случившаяся с ним, никогда не повторилась. Но он не был идиотом. Не был и наивным дурачком – больше нет – и прекрасно понимал, что такое невозможно. Тень сожаления, еще жившая в нем, отравляющая душу, душившая завистью, когда он смотрел спортивные сводки, подтолкнула его в медицину. Ойкава пытался забыть. Не смог. Пытался поставить точку, полноценную, жирную – не вышло. У него получилось только сбежать. Скрыться, оставляя за собой тень позора, разрывая все связи. Он даже семье не звонил – присылал только позорные открытки на праздники, без обратного адреса. О друзьях, оставленных там, в прошлой жизни, он пытался не вспоминать – совесть стыдливо сжирала, стоило только допустить и тень мысли о собственном скотском поведении. Тоору сжирала бесконечная, всепоглощающая ненависть к себе, к собственным неудачам и бесполезности, и ему казалось, что если он добавит хоть еще немного в этот бесконечный круг самокопания, то точно уже не справится. Перегорит окончательно. Сейчас он хотя бы за что-то цеплялся: работа, ставшая тонкой ниточкой между ним и любимым спортом, умудрялась его хоть как-то вытаскивать, одновременно уничтожая. Он ведь пытался перечеркнуть. Забыть. Полностью вычеркнуть волейбол и все, что с ним связано, из своей жизни, после сухого заключения «больше не сможете играть». Тоору ведь пытался по началу. Пытался прыгать. Пытался играть. Но колено, уничтоженное непомерными нагрузками и собственной глупостью колено, отказывалось работать, как нужно, лишь болело натужно, до злых слез в глазах. И он бросил пытаться. Уничтоженный. Разбитый. Тот, кого больше не собрать – мечты, все его существо, надежды и цели, все то, чем он жил долгие годы, в одночасье, в одном гребанном матче, отправилось на свалку.

Тоору теперь тоже был. Почти на свалке.

Радио поскрипывало немного, выплевывая хаотичные спортивные новости. Ойкава заполнял последние больничные карты. Его смена почти закончилась – он работал в этой больнице не так уж и долго, но уже успел прикипеть к своим пациентам, следя за ним с той же заботой, которую он раньше тратил на товарищей по команде. Жизнь теперь кардинально поменялась, но Тоору не жаловался. Только лишь сожалея иногда посматривал в небо, вспоминая. Тянущую боль из сердца выгоняя. Он ведь не только волейбол позади оставил. Но об этом вспоминать он уже и вовсе не пытался. Ойкава отложил карты, помассировал немного колено – оно изредка постреливало, словно бы о травме напоминая. Словно бы напоминанием оставаясь. Встал, потянувшись. Работа на сегодня закончена. Его ждала пустая квартира и запись волейбольных матчей. Он пытался, правда пытался, но наблюдение за Тобио и его верным рыжим соратником стало уже почти как хобби. Не удивительно, что у Кагеямы получалось – он всегда выхватывал то, с чем у Ойкавы не складывалось. Гений, что с него взять.

Он вышел из кабинета, поправляя на ходу немного помявшийся халат и улыбаясь знакомым пациентам – в этом маленьком городке лица почти не менялись, все были свои, знакомые и постоянные. Ойкава даже думал, что такое своевольное заключение в японской глубинке ему помогает. Свежий горный воздух его словно отчищает. Помогает не думать. Не вспоминать. Он шел, задумавшись о каких-то домашних мелочах, а потом замечает.

Ива-чан.

Сердце словно током прошибает. Ойкава замер. Испуганно, как загнанный кролик, чувствуя, как сердце ухает где-то под глоткой. Кровь в жилах остывает. Это не может быть он. Просто не может быть тот, кого он предал больше, чем кого-либо. Кого так подвел. Стыд, страх и паника захватывает с головой, и Тоору позорно пятится в коридор, надеясь, что Хаджиме не заметит. Не увидит. Не поймет.

Не поймет, что его лучший друг, тот, кто всегда пытался быть сильным, разломался на куски, а после так и не смог собраться. Не поймет, что он сбежал ото всех, в том числе от самого Иваизуми, чтобы они не видели его позор. Не поймет, что Ойкава такой жалкий. Все еще тот же самый слабак.

Ойкава спрятался за поворотом и сполз по стене, аккуратно выставляя ногу с больным коленом вперед, словно раненый олень. Схватился за волосы, нервно. И, грызя губы до крови, прошептал:

- Ива-чан…

Сердце на части разрывало.

[NIC] Oikawa Tooru [/NIC]
[AVA]https://sun9-58.userapi.com/c855324/v855324125/100224/12gfzsXJzWA.jpg[/AVA]
[STA]Ива-чан...[/STA]

Отредактировано Kate Bishop (2019-09-23 11:57:25)

+1

3

Иваизуми, остановившийся на въезде в городок, снял с себя шлем, положив его перед собой, и принялся тереть порядком уставшие глаза, тихо радуясь, что на дороге ничего экстраординарного не произошло -  уверенности в том, что он успел бы вовремя среагировать в нём не было ни грамма. Хаджиме бы стоило поспать, прежде чем рвать когти хрен пойми куда, поспав каких-то жалких четыре часа после ночной смены, но он боялся не успеть. И даже то, что сама мысль, что нужно спешить, идиотская от и до, его не остановило. Естественно он примчал в далёкую от его текущего местожительства провинцию вовсе не ради приключений и не в поисках новых впечатлений. И уж точно не в надежде остаться наедине со своими мыслями и что-нибудь там такое особенное про себя понять. Все эти модные тенденции на отдых для души были ему не близки. Ему, в общем-то, просто-напросто, как и обычно, было абсолютно плевать на все эти временные помешательства в мозгах инстазавсегдатаев, о которых он знал исключительно от Матсукавы, которого уговорил вести свой рабочий профиль, а взамен слушал всё, что тот ему рассказывал про далёкий для него мир фотографий, впечатлений и сплошной лжи. В его мире лучший отдых - это здоровый сон длительностью часов десять, а лучше двенадцать, и возможность подлатать своего железного коня. На всё про всё ему обычно хватало пары дней, а дальше можно было вновь возвращаться на работу, ради разнообразия только на одну из двух, гордо называя это отпуском - сидеть сложа руки он так и не научился. Так что в его системе координат все эти попытки искать себя - это от скуки и безделья. А он сам отправился в своё вовсе не кругосветное путешествие, взяв неделю отпуска просто на всякий случай, чем немало удивил и себя, и Ямагучи, с которым работал в одной студии, набивая татуировки, и директора бара, где подрабатывал барменом. Он искал. Искал Дуракаву, пропавшего со всех радаров и притворившегося мёртвым, не подавая сигналов жизни даже своими порой раздражающими до подёргивающегося века кананадами сообщений с идиотскими рожицами. Его любовь к драме когда-нибудь обязательно доведёт Хаджиме до ручки и он выскажет ему всё, что думает на этот счёт, но, наверное, не сегодня. Сегодня Иваизуми просто надеялся, что все его поиски, закончившееся тем, что он чудом накопал про Тоору хоть какую-то информацию и в результате приехал сюда, тратя своё время на сомнительный попытки поиграть в детектива, не были очередной глупостью, о которой он вероятно пожалеет, и что-то да дадут ему. Ему бы хотя бы убедиться, что Тоору жив, здоров и не натворил глупостей. Этого на самом деле мало, Ивазуими хотел бы получить от своей во многом самоубийственной поисковой экспедиции больше, но он не спешил ставить себе невыполнимые цели. Буквально заставлял поток собственных мыслей остановиться на условно выполнимом плане: найти, встряхнуть за плечи, дать по шее и уведомить, что он вообще-то беспокоился.

Беспокоился - это мягко сказано. Тоору со своими тараканами немало шороха навёл в жизни тех, кому было, вот это неожиданно, правда, Дуракава?, на него не наплевать. Хаджиме даже сначала и не понял, что, чёрт возьми, вообще происходит. Это его косяк, он об этом знает и уже вдоволь себя измучил терзаниями, как он мог упустить очередной виток страданий короля драма тире его бывшего капитана тире лучшего друга детства тире человека чьё присутствие выводило его из привычного состояния покоя, заставляя неровно стучать сердце. Просто взрослая жизнь, та, что за стенами школы, оказалась чертовски занимательной, но всё же не простой. И дороги тех, кто привык идти плечом к плечу, расходились, вопреки желанию держаться друг друга. Сначала разные университеты и встречи в выходные, да каникулы. Разные команды, разные цели, разные мечты. А ещё это четырежды блядское ощущение тепла разливающиеся внутри от наличия Ойкавы рядом, которое Хаджиме уже и не знал в которую коробку запихать, чтобы не слишком сверкать рядом с ним и не проявлять гиперопеку, от которой сам же и уставал в первую очередь. Если подумать, то в том, что теперь ему приходилось только что не с собаками искать дорогого ему любителя драм, он во многом виноват сам. Наверное. Но ведь ему в самом деле терять связь с Тоору не хотелось, не смотря на все его терзания и сложности с нахождением рядом без лишней драмы, за которую в их тандеме отвечал вовсе не он, и они вроде бы общались, все эти переписки, встречи урывками, то неловкие разговоры, то как в старые добрые с хохотом, видеоиграми и боями подушками. Они ведь были. Пусть и бывало по-разному. Только вот с каждым годом круговорот событий всё больше захватывал не их, скорее Хаджиме, который то и дело искал себе подработки, продолжал играть, пусть и без особого рвения, предпочитая любительскую лигу, его новое увлечение, борьба за выживание мотоцикла, на который с таким трудом скопил. Может быть проблема была как раз в том, что Иваизуми упрямо доводил себя до истощения, мешая тем самым натворить глупостей и всё испортить. А может просто ну вот так оно получилось, может быть они и впрямь, выйдя за вороты школы оказались с Тоору в разных мирах. Было ли вообще место в этой его новой взрослой жизни Ойкаве Тоору? Может быть он поэтому испарился и перестал выходить на связь? Потому что почувствовал себя лишним, хотя на самом деле Хаджиме его всегда чертовски не хватало, но он никогда не говорил об этом, боясь, что тем самым нарушит свой обет молчания и лишиться даже редких встреч, инициируемых всё чаще не им?

Хаджиме раздражённо мотнул головой, натянул обратно шлем и крутанул ручку стартера, запрещая себе рефлексировать на съезде с трассы - толку от этого никакого всё равно. Да и пора уже сдвинуться с мёртвой точки и найти больницу, в которой, как ему казалось, должен был работать Дуракава. Как бы там всё не было, кто бы не был виноват, руку на пульсе чужой жизни они всё равно держали. Созванивались, переписывались. И Иваизуми, конечно же, был в курсе травмы Тоору, только не знал как утешить и помочь. Это.. сложно. Спорт для него никогда не был мечтой. Да, он рыдал, когда они не смогли пройти на Национальные в тот злополучный год, потеряв их последний шанс, но это было давно, окей? В университете Хаджиме пошёл играть в сборную по инерции, да и, что уж там, ему нравилось чувство азарта на площадке, единство команды, возможность становиться сильнее, прыгать выше. Но всё  было не то и как-то не так. Может быть ему не хватало своих ребят на площадке, может быть и вовсе вся загвоздка была в том, что теперь ему пасовал не Ойкава, знающий его как облупленного, да и не на кого было оборачиваться, чтобы убедиться, что психозы обошли их самую яркую звезду на небосклоне, работающую на износ, стороной. Иногда Хаджиме и вовсе допускал мысль, что так горел волейболом только из-за Тоору, следуя за ним и стараясь соответствовать, зная, что это самая верная их точка соприкосновения. А когда влияние стало меньше, а понимание, что дружба - это не совсем то, чего бы ему самому хотелось, окончательно оформилось в мысли, их общее увлечение перестало быть сродни наркотиком. Нашлись замены. Вот только это всё разве оправдывало его жалкое: "Держись там, Дуракава. Подлечишься и снова будешь на коне"? Навряд ли. Ведь он знал, правда знал, как важен волейбол для Ойкавы, как и знал, что тот всё ещё мечтает о высотах, которые ему не давались. Как и знал, что тот не умеет останавливаться и не факт, что рядом с ним там, в университете, был кто-то, кто видел, что он работает на износ, не жалея ни себя, ни своё многострадальное колено. Знал и тормозил бы этого идиота, навряд ли краткие инструкции беречь себя от самого Иваизуми, отправленные в мессенджере на него положительно влияли. Как ни крути, именно он, идиот Хаджиме, знал более чем достаточно, чтобы среагировать иначе, бросить всё, оказаться там, где был нужен в тот момент, подставить плечо, как всегда это делал, дать по шее, если жертва собственных мечтаний вдруг попробует уйти в крутое пике, но ни черта он не сделал из того, что стоило. Только неловкая поддержка и переживания как там Дуракава и его колено в фоновом режиме, о чём тот естественно не знал. Но он правда пытался! В конце концов слова никогда не давались ему легко - это даже не тайна. Все, кто более-менее знали его, давно научились читать его порывы по поступкам и жестам. Вот только на расстоянии это не работало. А на встречу всё не находилось время. А когда нашлось, Ойкава уже перестал выходить на связь, всячески игнорируя любые попытки достучаться до него.

И вот Иваизуми здесь. Даже не уверен, что приехал по адресу, но отступать не намерен. Куда бы не спрятался придурок, давным-давно запавший ему в душу и уютно устроившийся в сердце, о чём сам, наверное, не знал, по крайней мере Иваизуми никогда не пытался испоганить их дружбу своими странными желаниями и комком сложносочинённых чувств, не решаясь ни на чистосердечное признание, ни даже на намёки, он его найдёт. Рано или поздно. Не сегодня, так завтра. Не завтра так через месяц. Хаджиме ненавидит проигрывать - Бог ему свидетель. А Тоору - наивный идиот, если решил, что сможет вот так взять и спрятаться от всех, ничего не объяснив. Впрочем, не наивный, чертовски хитрый. Хаджиме ведь связывался с его родителями, немало удивившись тому, что и с ними Ойкава толком не контактирует, ограничиваясь открытками на праздники. Шпион хренов. Но гугл знает всё. Да и Тоору не секретный агент, умеющий стирать информацию о себе с просторов интернета, как будто его и не существовало никогда. Просто.. идиот. Очень дорогой для Иваизуми идиот.

- Добрый вечер. Подскажите, пожалуйста, где я могу найти Тоору-сана? - Иваизуми в своём костюме отбитого мотоциклиста, да ещё и со шлемом в одной руке, смотрелся в светлых интерьерах больницы как что-то инородное. Люди на него реагировали в принципе соответственно, но какой кабинет, а главное где, ему стоит искать, девушка, которую он перехватил у стойки регистрации, всё же подсказала, смерив заодно подозрительным взглядом. Но Хаджиме, от души поблагодарившего свою спасительницу, было плевать, что там думают о нём местные жители. У него внутри многострадальное сердце совершило череду кульбитов только от осознания, что Тоору в самом деле где-то здесь. Это уже маленькая победа. Если честно, Иваизуми готов был ночевать под дверью кабинета Ойкавы, если не застанет его там сейчас, он вообще на многое был морально готов, грешным делом даже допускал, что готов валяться в ногах у этой королевы драмы и просить прощения за собственный идиотизм. А вот то, что тот оказался вдруг в медицине, Хаджиме не удивило, даже когда он каким-то чудом нашёл информацию о нём, как о враче в интернете. Его спортивная карьера пошла по пизде из-за того, что он сам не обратился вовремя за помощью, а никто рядом не отвёл к нужному специалисту за ручку, так что это даже логично, что теперь он пытается помочь другим. Более того приехавшему по его душу Хаджиме не нужно было уточнять, кем он тут числится, чтобы догадаться, что его специальность так или иначе связана со спортом. В любом случае, ему вообще не хотелось растягивать агонию и расспрашивать про друга. Страх опоздать всё ещё следовал за ним по пятам. Вдруг узнает, что его искали и поспешит сбежать? Ойкава и не такую дурость мог совершить на эмоциях. Поэтому только получив ответ, он Ивазуими поспешил в нужную сторону, с трудом заставляя себя просто быстро идти, а не сорваться на бег - время было не на его стороне, день подходил к концу и нормальные люди уже ушли домой, но Хаджиме надеялся, что в кои-то веки привычка делать максимум и даже больше него осталось при Тоору и он задержался. Поворот, ещё поворот, кабинет. Стоп. Иваизуми, привыкший обращать внимание на всё, что замечает боковым зрением, замирает возле двери, повернув голову туда, где как ему показалось только что был человек, а теперь исчез. Может показалось? Странно. Но неважно, ладно. Досчитав до пяти, Хаджиме вежливо постучал в дверь, не дождался ответа, нахмурился, дёрнул ручку, выругался себе под нос и замер, уткнувшись лбом в безразличное к его душевным терзаниям деревянному полотну.
Ушёл? А та тень за поворотом? Это мог быть Ойкава? Увидел и сбежал? Иваизуми, вовсе не одобряя свои завышенные ожидания, оттолкнулся от многострадальной двери, которую не пнул только потому, что опасался, что его выставят из больницы за неуместную агрессию, посчитав за какого-нибудь недоброжелателя местного врача, всё также держа в руках шлем, завернул за угол.
И замер. Внутри у него, кажется, только что что-то сломалось.

- Ты живой. Это.. здорово. Чего на полу сидишь, Дуракава? - улыбка получилась нервная, а взгляд, слишком серьёзный для давнего друга, скользнул сверху-вниз, подмечая и позу, которая буквально кричала о страданиях, и выставленную ногу. Ту самую. Хаджиме закусил губу, пытаясь подобрать нужные слова, но ничего кроме: "какого хрена?!", в голову не приходило. Класс. Молодец. Именно для этого, наверное, тащился сюда, да? Стоило всё-таки обдумать, что сказать при встрече, но с другой стороны он не рассчитывал найти Тоору, сидящим на полу вот таким. Сломленным. Боже, какой же ты идиот, Иваизуми. - Колено? Давай, вставай, я помогу. Боже, я тащился сюда полдня и.. Ойкава, ну какого хрена, а? Почему мне приходится выискивать крупицы информации о тебе в интернете, играя в грёбанного Шерлока Холмса? Дай руку, не глупи. И.. я могу рассчитывать хотя бы на разговор?

Иваизуими протянул руку, как в старые добрые, и замер. Искренне надеясь, что Тоору не оттолкнёт его. Ему до боли хотелось помочь своему королю драмы, хотелось подставить плечо, хлопнуть по спине, говоря тем самым, что всё будет хорошо, но он даже не знал есть ли у него право на разговор. У него было достаточно времени, чтобы решить, что у Ойкавы в самом деле были десятки причин разорвать с ним все связи. И ему от этой мысли тошно. И в животе всё сворачивается в тугой узел.
Ну же, Ойкава, дай мне шанс.

[NIC]Иваизуми Хаджиме[/NIC]
[STA]сдавайся[/STA]
[AVA]http://sd.uploads.ru/jdzKh.jpg[/AVA]

Отредактировано James Rogers (2019-08-31 22:33:31)

+1

4

Ойкава всегда думал, что его жизнь будет связана со спортом напрямую. Не так, как сейчас – спортивными репортажами и диванным поддерживанием любимой команды, а по-настоящему. Дрожащими от адреналина и усталости коленями. Горящими от притока крови ладонями. Гудящим в громкой поддержке зале. Хлопками команды по плечам. Желании дорваться до победы, до мяча. Прыгнуть выше, подать лучше, точнее. Чувством единения с командой. Всем тем, за что он любил волейбол, всем тем, чем он жил долгие годы, начиная от младшей школы, когда разноцветный мяч впервые взлетел в небо под его руками. Тоору мечталось, что однажды он выйдет на площадку в ярко-красной форме, представляя свою страну на Олимпиаде. Что на трибунах за него будет болеть родная школьная команда, которые, пожалуй, единственные верили, что он дойдет до таких высот, до такого уровня признания и мастерства. В школе ему мечталось, что вместе с ним на площадку выйдет Ива-чан, но взрослая жизнь дала ему знатного такого леща. Волейбол никогда не был для Иваизуми так важен, как Ойкаве казалось, и он столь быстро отпустил их общее увлечение, что Ойкава сначала даже потерялся. Не понял, что их больше никогда не объединит одна площадка. Общая дрожь от начала важного матча. Что больше не будет такого доверия – всецелостного, когда один взгляд, а второй уже находится в нужном месте для подачи. Иваизуми словно уходил куда-то, скрываясь во тьме, далеко-далеко, не возвращаясь, а Ойкава сдался – не бежал, не тянул его за собой, думая, что не имеет права. Только лишь пахал на тренировках больше, чем когда-либо. Рвался. Надеялся, что, если хотя бы за ним будет родной японский флаг, Хаджиме вновь обратит на него свое внимание. Глупо, наверное, но Тоору, жадный до внимания Тоору, который казался самовлюбленным, всегда страдал от того, что считал себя недостаточно хорошим для кого-то. Он всегда думал, что ничего, кроме как неплохого спортсмена, ничего из себя не представляет. Травма перечеркнула все. Травма его доломала – расширила и без того огромную трещину, что создалась, когда Ойкава понял, что нет в нем никакого таланта. Что вся его старательность и бешеная работоспособность, желание быть лучше, желание быть сильнее, меркнет по сравнению с сияющей звездой Тобио-чана. Но тогда, когда стоило врачу сообщить, что он больше не сможет играть, он буквально почувствовал, как крошится все окончательно. Как можно буквально клеить на него маркер «негоден», ведь ни на что, кроме волейбола, он не был способен. Ива-чан, наверное, понял это еще раньше, когда перестал посвящать его в свою новую жизнь, ограничиваясь сухим «все нормально». Тоору тогда не настаивал. Просто не стал. Да и о травме, которая закрыла ему путь к спорту уже навсегда, не сказал – что говорить, если вот такой он, бесполезный, ни на что не годный, не способный даже за собой проследить без Ива-чана?

Ойкава исчез – растворился. И, как он считал, это, кроме его решения начать играть в волейбол еще много-много лет назад, было самым что ни есть правильным решением. Единственным верным в его ситуации.  Чтобы никого больше не напрягать. Чтобы не навязываться – бельмом на глазу, сломанным, нерабочим мусором. Порвал все связи, искренне считая, что друзья найдут, чем заполнить отсутствие говорливого, самовлюблённого мудака – в конце концов, и без него справлялись.

Новая жизнь казалась какой-то невнятной серой колеей. Наказанием. Впрочем, наказанием она и была – словно самовольный уход в храм, только если монахи обращались к вере, находя в ней надежду, Ойкава в своей добровольной ссылке нашел только сжирающее изнутри одиночество.  Хотелось, до боли хотелось взять в руки телефон, вбить до каждой цифры знакомой номер, отправляя привычное сообщение, в котором отсутствовал смысл, зато было множество смайликов, просто ради того, чтобы начать диалог. Хоть какой-то. Иногда Тоору даже неосознанно открывал окошко нового сообщения, тут же, впрочем, себя отдергивая. И обещал себе: напишет. Возможно, завтра. Возможно, потом. Когда саднить на душе будет хоть немного меньше. Когда чувство вины за травму, за то, что он оказался вот таким, бесполезным, хоть немного, но пройдет. Оно не проходило – не удивительно, наверное. Одиночество сжирало. Выход из болезненного состояния находиться не желал.

Иногда, совсем редко, Ойкава, видимо, сдавшись, вспоминал. Ива-чана вспоминал. Горячую ладонь между своих лопаток. Уверенный, вселяющий надежду взгляд. Улыбку широкую – не ту, которая была для друзей и членов команды, другую. Личную какую-то. Которую он дарил только ему, глупому Тоору. Вспоминал беспокойство – еще то, что было в школе, от которого в университете не осталось и следа, но это Ойкаву не обижало, ведь Ива-чан совсем не его мама – то самое, когда Хаджиме давал за изматывающие тренировки тумака. Воспоминания эти, подобно яду, отравляли. Тянули канатом назад.

Колено болит. Отрезвляя. Напоминая. Сломан.

Тоору, конечно, был королевой драмы - он, как никто, умел заводить истерику из пустого места, скорее наигранно, чем из реального желания покапризничать, конечно, он все же спортсмен с железным характером, пускай и своими тараканами в голове -  но он прекрасно понимал, что никто его из-за травмы бросать не собирается. Никто не скажет ему, что он теперь бесполезный, да и путь ему только в офис, крутится на стульчике и подлизываться к боссу. Просто его, внутреннее, что он показывал разве что Ива-чану, да и то не всегда, требовало, буквально орало, что не стоит никого отягощать. Он, его лицо, почти не работающее колено, изломанная душа - это все будет напоминанием. Словно требованием "относитесь ко мне особенно". Будет напоминанием о жалости. Он так не хотел - не мог просто. Жалость вызывала отвращение. От сочувствия хотелось блевать ядом. От фраз "это же небольшая травма, восстановишься и вернешься в спорт" ему хотелось рыдать. От чувства собственной бесполезности, от сводящего нервы ощущения, что он теперь - никто, ему было слишком отвратительно. Слишком стыдно оставаться рядом с теми, кто жил полноценной жизнью. С теми, кто не он - чья душа не разбита на тысячу осколков, что не собрать. Наверное, поэтому он сбежал. Чтобы найти себе оправдание. Чтобы понять, способен ли он на что-то, кроме спорта, на что-то, в чем он будет хорош. Медицина не стала его спасением. Вынужденное затворничество не подарило ощущения свободы. Наоборот - он словно сам себя загнал в клетку, выбросив ключ от железных дверей, ощущая, что потерял что-то важное. Что-то, от чего щемило в груди. Что-то, в чем он так себе и не смог признаться. Что-то, что запрещал искать себе вновь. Что-то, что было важнее, чем пресловутый волейбол.

Вернуться было страшно. Написать вновь, признавая за собой поражение - еще страшнее. Но кто его спрашивал, верно?

Возмужал. Ива-чан возмужал. Они не виделись уже сколько? Около года, наверное, если не больше. Тоору не знал, что происходило в жизни лучшего друга. Боялся узнавать. Боялся, что сорвется обратно. Боялся, что Хаджиме увидит его настолько разобранным. Настолько недостойным. Но он нашел его - всегда находил. Ойкава даже думать не хотел, как. Не поднимал на него взгляд. Пальцы, эти гребанные подрагивающие пальцы, которые его всегда выдавали, лишь только положил на колено, слегка массируя, надеясь, что так пройдет простреливающая боль. Душил где-то в себе подступающие рыдания. Хватит с него уже слез. Хватит.

- Отдохнуть решил, Ива-чан, - он пытается говорить спокойно. Не показывать, насколько ему стало страшно. Глупо, наверное, ведь Хаджиме всегда видел его насквозь. Чувствовал то мерзкое, что Тоору прятал в себе годами, - а ты чего тут?

Он принимает чужую руку, с трудом поднимаясь, все еще боясь смотреть в глаза. Старается не думать, зачем Иваизуми тащился в такой далекий город. Старается не допускать мысль, что Ива-чан искал . Его, идиота-Тоору, зачем-то искал.

- Ты же не ушибся нигде, правда, Ива-чан? - он пытается говорить с позитивом. Со своими обманчиво-веселыми нотками, вжимаясь в стену и думая, как бы ему сбежать. Ему не хочется разговаривать. Не хочется показывать, насколько он стал бесполезным. Насколько он не способен жить, когда рядом нет могучего плеча Хаджиме - уж в этом-то Ойкава отдавал себе отчет, - не знаю, о чем нам говорить. Я тут немного, - он пытается подобрать слова, чтобы никак не выдать своего состояния. Чтобы не понял, ну хотя бы раз не понял, что он нужен, бесконечно нужен, и оставил одного, захлебываться в бесконечной пучине отчаянья, засасывающей в темноту, - учусь жить по-новому. Нашел вот себя в медицине, как раз шел на обход.

Врет. Не краснея. Надеется, что Иваизуми поймет - схватит за руку, остановит, не позволит уйти.
Надеется, что Иваизуми уйдет.

Какая же он все-таки королева драмы, все же...

[NIC] Oikawa Tooru [/NIC]
[AVA]https://sun9-58.userapi.com/c855324/v855324125/100224/12gfzsXJzWA.jpg[/AVA]
[STA]Ива-чан...[/STA]

Отредактировано Kate Bishop (2019-09-23 11:57:55)

+1

5

Иваизуми смотрит на давнего своего друга с непониманием, смотрит как в первый раз, ищет привычные маркеры, по которым привык ориентироваться в пространстве и не находит, пугаясь вот этого нового в их отношениях больше, чем когда его железный конь пошёл юзом по мокрому асфальту, не желая останавливаться, открывает рот, чтобы сказать, что Ойкава - долбоёб, и тут же захлопывает, хмурясь. Ему хочется услышать осточертевшее ещё в школе "не хмурься", но вместо этого он слышит совсем другое. И ни хрена не понимает. Неужели Ойкава за тот год, что они не виделись, в самом деле научился жить без него? Нет, не так. Неужели в самом деле поверил, что не нужен Хаджиме как воздух? Решил, что про него все забыли и никто не пытался нащупать ниточку, ведущую к нему, спрятавшемуся от всего мира вот так молча, притворяясь мёртвым? Придумал себе свой мир, в котором его лучший друг не будет его искать? Или блефует? Не может же он в самом деле не понимать зачем здесь Хаджиме. Он же не идиот, верно? Просто королева драмы, а это совсем другое. Чертовски умный, отвратительно самовлюблённый, не знающий меры ни в чём, что ему важно, но не идиот. Тоору не идиот. Тоору всегда отлично разбирался в людях. Не мог же он не знать за кем готов его верный Ива-чан отправиться даже на другой континент, лишь бы убедиться, что его королева драмы  жива-здорова и не пребывает в перманентной депрессии? Или мог?
Иваизуми хочется нервно рассмеяться.
Иваизуми хочется заорать, что Ойкава идиот и врезать ему по ноге, пожалуй, всё же здоровой, приводя в чувства, встряхнуть за грудки и орать на него, пока пружина внутри, сжатая донельзя, не раскрутится, разрушая клетку из рёбер, показывая всё то, что нарывало внутри него, пока он бился о недружелюбный поисковик раз за разом вводя в него "Ойкава Тоору" и листая результаты до самой последней страницы. Безрезультатно.
Иваизуми хочется взвыть, потому что молчать он больше не может. Взвыть и просить пощады, на коленях или стоя - без разницы. Ему физически необходимо, чтобы этот придурок, ради которого он гнал по трассе, рискуя собственной шее, боясь не успеть, перестал хлопать глазами и притворяться, будто Хаджиме здесь оказался совершенно случайно.
Иваизуми хочется сломать себе руку в двух местах минимум, лишь бы перекрыть ощущения от того, как внутри всё ухнуло вниз от простого казалось бы вопроса и утихомирить сердце, заходящееся в истерике, воя на одной ноте, что он здесь не нужен.
Нужен. Стоп-сигналы вокруг замигали красным, давя и нагнетая.

- Дерьмовое место для отдыха,- крепко обхватив чужую ладонь и становясь той самой непоколебимой скалой, на которую можно положиться, пусть и всего на минуту, Иваизуми отвечает сухо, не переставая хмуриться. Ему сложно подобрать правильные слова, но он всё равно пытается облачить свою правду во что-то красивое, привязать с боку бантик, прежде чем швырнуть вот это своё искреннее в лицо Ойкаве, но быстро сдаётся, понимая, что это не его. Красивые и зажигательные речи - это вообще не про него. Его это искать и найти. Его это взять отпуск, бросить нахрен всё, что казалось важным, то из-за чего он потерял того, кто был на самом деле всего важнее, и рвануть туда, где не факт, что будет нужный ему человек. Его это биться головой о глухую стену, неустанно повторяя очевидные для себя вещи, но почему-то ни хрена неочевидные для его бывшего капитана. Его это задыхаться от идиотизма Ойкавы Тоору, но смотреть на него с плохо скрытым беспокойством, и держать за руку крепко. Так крепко, как только мог. Вот только руку приходится отпустить, трусливо опуская свою плетью вдоль собственного туловища, зная, что права на лишние касания у него по-прежнему нет. Да и не важно это. Плевать на то, что там у него внутри, где зудит и чего хочется. Сейчас время подумать об Ойкаве. Он и так слишком поздно понял, что всё пошло по пизде, упустил, дал сбежать. Виновен и всё тут. А теперь время разгребать результаты собственной слепоты. С толком, с чувством, с расстановкой. Не давая Ойкаве ни шанса для побега, перекрывая все лазейки, выбивая из него дурь собственной прямолинейностью, смотря исподлобья, так как смотрел всегда, когда не планировал отступать. И верить. Верить, что всё ещё можно исправить. Сломанное починить, разбитое склеить. - Из-за тебя. Я искал тебя, Ойкава. Зачем ты притворяешься идиотом? Я приехал за тобой. К тебе. Я приехал убедиться, что ты жив. Посмотреть в твоё смазливое лицо и сказать, что ты бесишь своей любовью к драмам.

Тоору фальшивит. От и до. Фальшивит в своей улыбке, в своих вопросах и словах. Фальшивит, не смотря в глаза. Он весь соткан из паутины лжи во спасение, от которой Иваизуми подташнивает и, кажется, ещё немного начнёт трясти. Трясти от злости на себя, на мир, на Тоору. Глупо было ожидать, что Ойкава радостно бросится ему на шею и будет весь из себя радушный хозяин, который в самом деле рад гостю из прошлого. Это не про него. Ему свойственно играть свою партию до конца, стоять, пока есть силы, на своём, давить из себя улыбочки, делать вид, что всё в порядке. И не признавать, не признавать, что помощь нужна, что нужен кто-то рядом, что что-то внутри сломалось, что лихой поворот не был взят и произошло крушение. Хаджиме всё это уже видел. Только раньше он успевал раньше, оказывался позади вовремя, клал свою руку между лопаток, обозначая, что не один, дышал в затылок и всем собой давал понять, что выстоят, всё будет, ты только не сдавайся. Мы справимся. А тут вот облажался. Так боялся, что будет слишком навязчив, что в результате стал призраком прошлого в жизни Тоору, убрал руку с пульса и отреагировал не своевременно. Так трусил сказать честно, почему замирает от чужой руки на собственном плече как какой-нибудь вор, пойманный с поличным, что в результате добился того, чего так страшился.
Потерял. Потерял Ойкаву Тоору. Но теперь то он здесь, верно? Теперь то он всё исправит, да?
Хаджиме уже ни в чём не уверен, но одно знает точно: он не уедет, пока не сделает всё, что в его силах. Здесь и сейчас он сам себе дал безмолвную клятву, что в самом деле не отступит. Будет сидеть под дверью, если понадобится. Будет трясти, пока в глазах напротив не появится ясность. Останется здесь жить, отказываясь от собственной налаженной жизни. И даже признается в том, что так долго хранил в тайне от Ойкавы. Ведь, если это может помочь вернуть то хрупкое, что между ними было, если это восстановит утерянную связь между ними, то он сделает и это.
Иваизуми Хаджиме ненавидит проигрывать.

- Нет, не ушибся,- это полуправда и Хаджиме не гордится тем, что сейчас не может сообщить, что когда-то давно ушибся головой и влюбился в идиота напротив, но оправдывает себя тем, что ещё не время. Это не козырь в самом деле. Это так, последняя карта в колоде, имеющая минимальный вес. Это оправдание собственной слепоты, попытки отдалиться, чтобы ничего не испортить. Оправдание. А сейчас Иваизуми приехал сюда как друг. И не за своим личным счастьем устроил погоню - ему хотелось убедиться, что Ойкава в порядке, но то, что это не так увидел сразу же. По одной позе определил: внутри что-то надломилось. И теперь хотел починить то, чему позволил развалиться на куски, но уж никак не доламывать, требуя что-то взамен - ему ничего не нужно, кроме настоящей, невымученной улыбки лучшего друга. Он ни на что не имеет права, если уж совсем начистоту, но ему очень хочется вернуть блеск в глазах напротив. Увидеть того самого Ойкаву, которого многие не просто так хотели придушить. Да, он знал Тоору лучше других, видел то, что было скрыто от других, отлично зная, что там спрятано за дерзостью, самолюбованием и резкими словами, и улыбался ему поэтому всегда иначе, чем всем прочим, разделяя мир на Тоору и всех остальных. Но сейчас видел руины человека, который был ему так важен. И от увиденного ему было не по себе. - По-новому? Ну, может поговорим об этом? Ты просто пропал со всех радаров, перестал отвечать. Ты в самом деле считаешь, что это нормально?

Иваизуми штормило. От ощущения, что ему в пору разбежаться и прыгнуть со скалы, просто потому что ну нельзя же быть настолько слепым идиотом, да ещё и живым, до бессильной злости. Последняя так и науськивала его прижать Тоору к стене и высказать всё, что он думает о его выебонах в лицо, находясь в опасной близости от чужих губ, которым он вполне бы мог найти лучшее применение, чем выплёвывание в него того, что он слышать не желал. Но он всё так же стоял, всего-навсего перехватив поудобнее собственный шлем, хмурился и смотрел на Ойкаву колко и внимательно, по-прежнему выискивая те самые маркеры, по которым раньше читал этого любителя драм как книгу. И всё также ни хрена не видел, не понимая: это он ослеп или Ойкава так изменился. Единственное, что сейчас он видел, так это что блефует, сука, как в последний раз, притворяясь сильным и независимым, не утопающим в болоте собственных волнений, а рассекающим волны сёрфером. И за этот блеф выдать ему затрещину, как раньше, хотелось особенно остро. Но Хаджиме не хотел вредить. Мозги поставить на место - это да, но всё же желательно без членовредительства. Они уже староваты для подобных аттракционов, да и он стал шире в плечах, не брезгуя качалкой, а значит мог в самом деле не рассчитать силу. Время вообще никого не щадило, меняя их, ломая и преображая. Тоору в халате и хрен знает где, а не с мячом и на площадке, прямо перед носом Иваизуми. Хаджиме уже не взмывается ввысь, зная, что за спиной стоит Ойкава, предпочитая прыжкам скорость, а на плечах его давно не красуется тайп - вместо него там татуировки, набитые не так давно, но уже нежно любимые. Кое-что напоминало ему как раз об Ойкаве и волейболе, но никоим разом не заполняло пустоту, образовавшуюся со временем из-за того, что Тоору рядом не было. Время их обоих не пощадило, разгоняя в разные углы. Но Иваизуми никогда не боялся бросать вызов сопернику, который сильнее его. И даже ебучему времени.

- Если тебе нужно на обход, то, пожалуйста, я подожду. У меня времени вагон и маленькая тележка,- пожать плечами очень просто, гораздо сложнее не сообщить что-то ультимативное, что-то из разряда "никуда ты не пойдёшь, хватит, находился". Это в самом деле сложно, но Хаджиме справляется. Но почти сразу же сдаётся, решив, что лучше уж он сразу расставит все точки над и, чтобы не тратить время на попытки Ойкавы сбежать в надежде, что Иваизуми отступит. - Если сбежишь после обхода, я приду ещё раз. Если понадобится, то буду сидеть под дверью твоего кабинета. Узнаю, где ты живёшь и буду сидеть и там тоже. Я не уеду, пока мы не поговорим. Нормально, обстоятельно. Ты же хорошо меня знаешь, Дуракава, так что должен понимать, что я не шучу.

И правда не шутит. Совершенно серьёзен. Но всё равно нервничает, хоть и не подаёт виду. А вдруг уже ничего не исправить? Вдруг связь между ними не просто истончилась, а превратилась в прах? Что тогда?
Иваизуми не знает. И не хочет узнать.

- Могу подождать тебя на улице. Я там байк бросил, думаю, что заметишь. Ок? Договорились?

[NIC]Иваизуми Хаджиме[/NIC]
[STA]сдавайся[/STA]
[AVA]http://sd.uploads.ru/jdzKh.jpg[/AVA]

+1

6

Будь у него была возможность, Ойкава с удовольствием вернулся бы в прошлое. Только лишь для того, чтобы сказать самому себе лучше следить за здоровьем. Внимательнее относиться к знакам, которые подавал уставший организм, требуя остановки. Чтобы той травмы, в которой виноват был только и только он сам, не случилось. Чтобы его жизнь, и без того не особо наполненная смыслом, не превращалась окончательно в серое «ничто». Если бы у него была возможность, он бы дал себе огромную затрещину. И, скорее всего, на этом все бы закончилось – Тоору знал, что никто, даже он сам, никогда не сможет на него повлиять. Ни тренеры. Ни члены команды. Ни мать. Ни собственный разум. Только Ива-чан. И было одной из многих причин, от которой его ломало. Эта детская, ничем не обоснованная привязанность к Хаджиме, от которого Ойкава зависел, словно младенец от матери. От сильного плеча рядом. От этого безграничного понимания, которое доходило до того, что Иваизуми хватало малейшего взгляда, чтобы сказать, что с другом что-то не так. Тоору не понимал, почему он на столько подвязан. Почему Ива-чан рядом нужен как воздух. Почему без него никогда ничего не получалось. Это было как-то неправильно. И, наверное, самого Иваизуми до смерти заколебало – а иначе зачем ему было столь сильно отдаляться? Разрывать, почти полностью, корабельные канаты их связи, что когда-то казались нерушимой константой.

Иногда, совсем редко, в минуты особенного отчаянья и какой-то усталости, перемешанной с одиночеством, Ойкава позволял себе мечтать, что Иваизуми найдет его. Как принц из детской сказки доберется до упрятанного посреди леса замка. И тут же, в отрицание, надеялся, что он не сделает этого никогда. Что не будет вынюхивать, словно ищейка, а поймет безмолвную просьбу оставить в одиночестве, уловит эту попытку, провальную, конечно же, стать самостоятельнее. Разочаруется окончательно. Окунется полностью в эту свою новую жизнь, в которой Ойкава уже не мог быть рядом – у плеча, ехидно ухмыляясь. Ту жизнь, где не было совместной игры на площадке, бесконечных ночевок и просмотра кино. Он больше не присылал фотографии звездного неба, не верещал при пересмотре «Секретных материалов», да и искусственные звезды, которые когда-то украшали потолок его спальни, которые они приклеивали давным-давно вместе, не светились тусклым светом в темноте. Не было уже больше Иваизуми и Ойкавы – дуэта, о котором говорили все. В школе. В командах соперников. В классах. Девчонки во дворе. Двух лучших друзей, знавших друг друга с младенчества. Двух парней, когда-то имевших общие цели, но сейчас, когда дороги жизни больше не пересекались в единое полотно, слишком далеких, чтобы даже о чем-то поговорить. Тоору хотелось бы, чтобы Хаджиме вспомнил о нем, хотя бы так, мимолетом. Ему хотелось, чтобы он забыл. Отпустил. Не думал больше. Ему, сломанному, разобранному до самого основания, тому, кто даже не видел пути, как собраться в хотя бы намек на целое, не хотелось бредить старые раны, душа себя воспоминаниями. Он ведь всегда смотрел на Иваизуми, сильного, уверенного в себе Иваизуми, с легкой завистью. Этой силы, внутреннего стержня, уверенности в своем пути и решениях, ему ой как не хватало. На самом деле, Ойкаву постоянно на волнах сомнений шатало. Это было не нормально, но он никак не мог от этого избавиться – вот такой вот, прикрывающийся самовлюбленностью, спортивно-разломанным характером, идиот. И как Хаджиме терпел глупого Тоору рядом?

Тоору мечтал, правда мечтал, так, украдкой, что приедет, вновь будет рядом, как раньше, только вот и надеяться не смел, что его мечты в одночасье станут реальностью. Что найдет – как он это сделал?, что руку протянет. Посмотрит, привычно так, взглядом своим, что рентгеном, до самой сути добираясь. Что поймет. С полувзгляда.  Страшно. Ойкаве было. Страшно. Увидел вот, разобранного. Почувствовал, что врет. Как всегда, Иваизуми его брехня совсем-совсем не берет.

И слова его, прямо как раньше, пощечинами по лицу бьют, резко, практически отрезвляя. И правда. Идиот. Тоору ведь понял, сразу же понял, что не будет Хаджиме просто так его заскоки с рук спускать. Не позволит уйти, не попрощавшись. Не оценит все эти глупые сказки, россказни про новую жизнь, про изменения, да что бы там Ойкава ни придумал – не поверит. Ни разу. Он же его знал, как облупленного, с детства самого. Только у него нет никакой любви к драмам – эти слова, что катком, по душе проехались, все внутренние барьеры уничтожая. Он же тоже устал всех вокруг – и себя в первую очередь – обманывать. Впрочем, а что ему еще сказать? «Хэй, Ива-чан, знаешь, я разъебан в самое ничто? Знаешь, со спортом я завязал, потому что идиот и довел себя до травмы, стоило тебе пропасть с радаров? Знаешь, Ива-чан, я жить не хочу, как тебе, нравится, правда? Я уехал, чтобы никого не доводить своим состоянием, вот что было правильно». Ойкаве совсем не хочется разговаривать. Хочется, чтобы его кошмар, его самая сладкая мечта, уехал, окончательно в нем разочаровавшись. Не стоило Иваизуми приезжать. Совсем не стоило. Ему, наверное, сложно понять, что единственное, за что Тоору держался, единственное, чем жил, чем дышал, стало для него уже даже не сладкой мечтой, а недоступным наркотиком, запрещенной, выделенной желтыми летами, территорией. Короткой строчкой новостей на университетском сайте. Запылившейся формой в шкафу. Мячом, так ни разу и не взятым в руки, в углу его маленькой комнаты.

Ойкаву ломало. От вида Хаджиме – хотелось обнять. Разреветься на плече, как после последних в их школьной жизни соревнований. Хотелось признать, что скучал. Хотелось от сердце кровящего оторвать. Попросить, чтобы забыл. Отпустил – хватит. Иваизуми ему не мама. Не опора для ног. Не скала. Ему просто не стоит обо всем этом знать. Ойкаву ломало. От боли и непонимания в чужих глазах – ненормально. Для них вообще ненормально.

- Ива-чан все еще такой же грубый, совсем не меняешься, - ему не стыдно за голос, насквозь фальшивый. За улыбку, словно пластиковую, приклеенную к лицу. За подрагивающие кисти рук, которые он, от греха подальше, спрятал в карманы больничных штанов, упорно не поднимая взгляд выше чужого подбородка. Скорее, изучая мотоциклетный шлем в руках, да джинсы, плотно обтягивающие ноги – непривычный вид, так кардинально отличающийся от того, к какому Ойкава привык. Зато вот волосы те же, топорщатся, как и всегда. И лицо, загоревшее, словно бы сильней. Знакомо. Чужой-практически свой. Тоору не хочется комментировать слова Иваизуми. Не хочется показывать, как больно он ударил, наверное, сам того не планируя, ведь стоит ему открыть рот – Хаджиме все поймет. Сразу же поймет. Ойкава, как бы хреново себя ни чувствовал, умел быть на собственном поле боя. Слова, маски, притворное лицо – стоит встряхнуть старые навыки, пускай и использовать их против Ива-чана казалось лютым кощунством.

- Не знал, что у тебя много времени, - ему хочется врезать самому себе за хамство, за отвратительный тон, но он запрещает себе выказывать даже намек на слабость. Делает вид, что вот он теперь какой. Шестеренки в голове двигаются судорожно, но Хаджиме об этом знать не обязательно, - не сбегу, я же не трусишка какой. Только не о чем говорить.

Ойкава ухмыляется – как же это мерзко и неправильно, но он старается, изо всех сил старается, и просто обходит Иваизуми стороной, помахав ему рукой и картами, которые собирался сдать в регистратуру. Скрывается за поворотом и тут же, не думая о больной ноге, срывается в бег. Спихивает карты какой-то медсестричке, на ходу извиняясь, чтобы, плутая по коридорам, в которых сам черт ногу сломит, сбежать. Далеко. Желательно, не домой. Ива-чан ведь не шутит – он почти споткнулась на ступеньках черного входа, не разбирая дороги от подступивших слез – найдет. Из-под земли выроет. Сделает все, чтобы вытрясти. Правду вытрясти, которую глупый Тоору сказать не готов. Он бежал, словно в последний раз, колено игнорируя. Плутая в переулках возле больницы, даже не боясь потеряться – найдет, как дойти до дома. Ему только нужно убить пару часов, после которых, он уверен, Хаджиме уедет в какой-нибудь хостел. А там он уволится. Соберет чемоданы, уедет скоропостижно. В еще более глубокой деревне скроется. Имя сменит, в конце концов. Или устроится грузчиком – так о нем точно никто не узнает. Он не обманывался: уверен был, что Ива-чан просто так его не оставит. В душе бушевал ураган. Сердце, бившееся со всей силы, никак не желало успокаиваться. Что делать Ойкава не знал.

Наверное, стоило попросить отпустить. Сказать, чтобы оставил, уехал в свою мирную жизнь, вспоминая, лишь изредка, яркие школьные годы, словно приятный сон. Послушает ли его Ива-чан? Поймет ли, что Тоору не сможет, не готов, не справится? Не тянет?

Он бродил между домами. Заглядывал, осторожно, в парки, чтобы короткими перебежками, колено игнорируя, скрыться где-то в кустах. Заказал себе кофе в ближайшей кофейне, постоянно осматриваясь, словно выслеживая врага. Улыбался истерично знакомым пациентам, уверяя, что с ним все нормально. Справится. Иваизуми разозлится и уедет, обязательно. Не будет же он истеричку какую-то под дверью ждать, правильно? Ойкава бродил. И бродил. На небо погладывал. Руки замерзшие дыханием согревал. Пытался с собой совладать – хреново вот получалось. Успокоиться не получалось. В душе все от нервов переворачивалось. Хотелось вернуться, найти, попросить остаться. Хотелось сбежать, далеко, чтобы больше никогда перед знакомыми до каждой крапинки глазами не появляться.

Ойкава поглядел на часы – время близилось к десяти вечера, желудок натужно бурлил. Он понадеялся только, что никто из больницы не сболтнул его адрес, иначе он даже не знал, что ему делать, вещи-то он с собой не носил. К дому он шел все еще осторожно, чувствуя, как сердце ухает в груди. По лестнице поднимался медленно, словно на эшафот, чувствуя, как подрагивает больное колено, перебежки внеплановые осуждая. Вдохни, Тоору. Ему тебя не найти.

- Ива-чан, - жалобно пробормотал Ойкава, увидев спящего Иваизуми у своей двери. Сердце ухнуло в груди. Черт возьми.

Нашел.

Все же нашел – на секунду стало тепло. Приятно – не бросил таки. И тут же, не отпуская, ужас его захватил. Он развернулся, собираясь сбежать дальше, собираясь вернуться в больницу, чтобы поспать там, а с утра смыться. Повернул голову только, прощаясь. Пробормотал:

- Извини…

[NIC] Oikawa Tooru [/NIC]
[AVA]https://sun9-58.userapi.com/c855324/v855324125/100224/12gfzsXJzWA.jpg[/AVA]
[STA]Ива-чан...[/STA]

+1

7

Иваизуми с заявлением, что он совсем не меняется, не согласен, но в споры не вступает. Им бы не о нём говорить, а о Тоору. О его побеге от всех. О том, что он сейчас строил из себя хрен пойми что, тщетно пытаясь скрыть собственную неискренность за бравадой, хамством и тоном, которым он ранее с Хаджиме не говорил. И главное от кого он пытался закрыться в панцире? От человека, с которым его считали неразделимым целым чёрт знает сколько лет? (Иваизуми хочется удариться пару раз лбом о стену, просто так для галочки, наказывая себя за свою трусливость, за твердолобость, за слепоту, но всё также остаётся неподвижным, как чёртова скала, которой всегда и был, пока не запутался в собственных чувствах и не поспешил притвориться непричастным). В любом случае все меняются. Время та ещё сука. Бежит куда-то и людей за собой тянет, а кого и толкает впереди себя. Вот Иваизуми уже давно не школьник и даже не студент. Позабыты домашки и уроки, жизнь давно исчисляется рабочими сменами и оплатой за них. Сезоны сменяют друг друга, люди приходят, затем уходят. Всё вокруг меняется. Они вон с Ойкавой тоже изменились, разбежались зачем-то по разные стороны  баррикад, стоят теперь как два барана, смотрят друг на друга, каждый гнёт свою линию. А ведь раньше гнули одну, стояли рядом, плечом к плечу. Шли за одной путеводной звездой, смеялись вместе, держали руку на чужом пульсе, прислушиваясь к нему чаще, чем к собственному. Ведь не могло подобного произойти с теми двумя идиотами, что рыдали на пару, проиграв тогда, когда права на подобное не имели? Ведь будь они такими же, не меняйся, ничего бы этого не произошло. В той системе координат подобное было просто невозможно, немыслимо. Единое целое. Братья от разных матерей. Чёртовы лучшие друзья, читающие друг  друга по жестам, по нервному подёргиванию плеча. Не меняйся они и мир вокруг них, не было бы всех этих катастроф, телефон Иваизуми по-прежнему бы разрывался от кананад дурацких сообщений, Ойкава бы не прятался от Хаджиме, прикрываясь отвратительно ехидной улыбкой. Но изменились. В лучшую ли, в худшую ли сторону - время покажет. Сейчас Иваизуми знал одно: он не хочет существовать в системе, где нет не переменной даже, а константы с фамилией Тоору, с этой его аккуратной причёской и красивым лицом, которому так не шла эта злобная и жестокая в чём-то даже ухмылка. Хаджиме верил, что всё в его, нет, в их руках. Что прямые их жизней никогда не были параллельными, а значит не стоило и пытаться их подобными сделать из малодушия или из-за собственной тупости. Вот только осталось в этом убедить человека напротив, того, кто так ловко отмахивался от него, отрицая, что разговор нужен, держась высокомерно в чём-то даже, не делая шага навстречу, но и не делая и шага назад.
Кто-то должен был начать сближение. И вот Хаджиме здесь. И если ответного шага навстречу он не дождётся, значит сделает самостоятельно все те пять, десять, сто шагов, чтобы преодолеть расстояние между ними и снова оказаться рядом. Ближе, чем это вообще возможно.

- Для тебя у меня его всегда много,- Хаджиме не врёт, но знает, что сейчас это звучит как оправдание. Да, он правда всегда старался найти для Ойкавы время, но в сутках всё ещё двадцать четыре часа, а дел не в проворот. Да и тяжело общаться как раньше, не используя практически слов прощаний, просто потому что в этом нет никакого смысла, когда его лично штормит от как бы невзначай оказаться ближе до какого хрена же ты творишь, влюблённая ты сволочь. Только это всё ещё оправдания. Всё ещё не аргумент. И звучит он поэтому обиженно и в тоже время устало, хмурится ещё сильней. Ему всё кажется, что он что-то упустил. И сейчас упускает. Но всё не может понять что. Обещанию Тоору верит зачем-то, не пытаясь разложить на составляющие всё, что уже успел заметить. Просто верит. Это же Ойкава. Не может же он с ним так, верно?.. Иваизуми отказывается подозревать парня напротив, с которым был всегда так близок, в желании сбежать, не объяснившись. Не хочет. Не будет. Он верит. Верит как раньше. Ведь что-то же не должно было измениться, верно? - Я так не считаю. Ладно, не буду мешать. Встретимся внизу.

Хаджиме хочется дотронуться до Тоору, убедиться, что он не спит. Хлопнуть по плечу или лучше обнять, душа в объятиях, как бывало раньше, но вместо этого он как-то неловко машет рукой, той самой, в которой покоился шлем, мнётся, как первоклассник, отказываясь не верить слову Ойкавы, но чувствующий, что всё не так просто. Мнётсяв нерешительности, и всё же разворачивается, чтобы уйти, украдкой обернувшись на фигуру в непривычном для его глаза белом халате через плечо. Кажется, хромает. Иваизуми от этой мысли начинает подташнивать, но он всё равно идёт туда, где обещал ждать, как верный пёс Хатиком. Мимо закрытых дверей, мимо тёмных окон, в которых краем глаза замечает собственное ни разу не воодушевленное предстоящим разговором отражение, мимо стойки регистратуры, где теперь раскладывала карточки другая девушка. Прочь из больницы, которая ему, как любому бывшему спортсмену, не нравилась. Прямиком к собственному мотоциклу, облокотившись на который, планировал дождаться свою сбежавшую принцессу.

Спустя полчаса наворачивания кругов вокруг своего транспортного средства, который он успел уже и продиагностировать, и даже протереть там, где осело слишком много грязь, Хаджиме начал откровенно нервничать. Подозревать и злиться. Думать о Тоору плохо у него вообще никогда не получалось, а сейчас подобное и вовсе казалось чем-то кощунственным, но факты были против него. Потоптавшись ещё минут пятнадцать (столько он готов был ждать, не имея никакой больше информации), прокляв собственное тугоумие, ведь можно было взять номер, самый наивный, видимо, парень в этом городишке принял стратегически верное решение уточнить у девушки в регистратуре что к чему.
Злости его не было предела.

- Подскажите, а Тоору-сан ещё в больнице?
- Нет, что вы. Давно ушёл и все карты уже сдал.

То, что Хаджиме изменился в лице было совсем неудивительно. Впрочем, может оно и к лучшему. Вполне возможно, что именно неподдельная досада во взгляде и опустившиеся уголки губ помогли убедить девушку выдать ему адрес придурка Тоору. Ну или совместные фотки и очень красочный рассказ о том, как важно ему увидеться с лучшим другом. Если честно, Иваизуми никогда не верил в собственное обаяние, но  девушкам, кажется, нравился. Правда невзаимно, но это уже детали. На самом деле это вообще всё неважно. Важно, что у него есть адрес, очень много вопросов к Ойкаве, который глядя в глаза ему соврал, как будто они совсем чужие друг другу люди, ослиное упрямство и как будто материальное желание наорать на этого идиота, доступно объясняя, что он ни хрена не рад таким лихим поворотам, а ещё очень зол и, боже, как удивительно, задет подобной выходкой. Пиздец. Приехали, называется.
На байк Иваизуми садился взвинченный донельзя, толком не понимающий, чего хочет теперь больше: вернуть или наорать и свалить в закат. Руки нервно подрагивали, в голове неприятно ворочался червячок сомнений, что справится. Выискивая Ойкаву, буквально носом роя землю носом в попытках нащупать хоть что-то, что могло привести к нему, он совсем не ожидал подобного от ворот поворот. Такой вот откровенный. Понятно, что сам долбоёб. Видел же, что Тоору врёт. От и до. В каждом слове, в каждом жесте. Что юлит, что отрицает нужду в разговоре. И всё равно. И всё равно зачем-то поверил, напялив на нос розовые очки, коих никогда особо и не использовал. Идиот. Клинический идиот.
А Ойкава - трус. Королева драм. Ему вообще реально вправить мозги на место? Может быть в самом деле Хаджиме ему больше не нужен? Может быть сам себе придумал, что нужен? Может быть это всё глупое сердце?
Хаджиме, злясь и запрещая себе думать в сослагательном наклонении, упрямо считая, что разговор нужен им обоим, а значит ему суждено случится, опустил забрало шлема и выкрутил стартер, особо не задумываясь, что ему, откровенно уставшему и вот такому заведённому, лучше бы не садиться за руль. Но где он, а где здравомыслие этой прохладной ночью? То то и оно.

В общем, идея была дерьмо. Это было ясно сразу, но Хаджиме сегодня явно стремился побить все рекорды по тугоумию. Падение было не страшным, не особо травматичным, но обидным. Не первый день за рулём и вот так из-за привидевшейся с недосыпу под колёсами кошки рухнуть на обочину, чудом соскакивая с железной махиной, избегая счастливой возможности оказаться погребённым под ней - идиотизм чистой воды. Наскоро ощупав себя и определив, что переломов нет, видимо, только синяки и может быть что-то разодранное и скрытое под костюмом, пусть и причиняющее боль, Иваизуми, не считая себя бессмертным, да и смирившись уже с тем, что сегодня всё не в его пользу, докатил своего коня до нужного дома, не садясь на него, благо оставалось недолго и оставил его за поворотом, решив, что лучше не светить, а то вдруг Тоору, заприметив подобное у своего дома, пойдёт ночевать в парке - с него станется. А всю дорогу он тихо ругался себе под нос, чувствуя, что уже готов распсиховаться почище Ойкавы в худшие дни. Слишком много всякой херни и вся ему. Для большей драматичности ему не хватало только остановиться, запрокинуть голову вверх и вопросить у неба: ну какого хуя то, а. Но ничего подобного он, конечно, делать не стал. Просто бросил свою отраду ночевать в одиночестве и пошёл брать штурмом квартиру Тоору, чувствуя себя то ли принцем в поисках принцессы, то ли смертельно больным кретином. Последнее звучало правдоподобнее.

- Ойкава, открой.

В ответ молчание. Хаджиме постучал. Ещё раз. И ещё. Задумчиво оглядел лестничную клетку на предмет любопытных соседей, но, к собственному счастью, никого не заметил и на том спасибо. Обвинений в сталкерстве он бы не пережил и, наверное, сдался бы, хоть ему подобное и не свойственно. Но, знаете, давно у него не было вот так. Чтобы со всех сторон сплошные неудачи и указатели с ненавязчивым текстом "вали отсюда, придурок". Если подумать, то вообще никогда такого не было. Хоть где-то, но горел зелёный свет, а тут куда ни глянь всюду красный и предупреждения, что оно тебя сожрёт, не лезь. Дерьмо. С трудом сдержавшись от того, чтобы пнуть дверь, рискуя её проломать тяжелым ботинком, Хаджиме просто опустился на пол, прислоняясь к потенциальной жертве своего разочарования и для проформы постучавшись в неё пару раз головой.
В общем-то, единственное на что сейчас рассчитывал Иваизуми, так это на человечность Ойкавы что ли. Ну не может же он прогнать своего когда-то лучшего друга ещё и отсюда? Да и у Хаджиме был козырь в рукаве, пусть он им и не гордился. Вообще он допускал, что Тоору придётся брать измором, да и не шутил, что будет ночевать под дверью, если тот продолжит выделываться, но не рассчитывал на подобный исход. Это был худший вариант развития событий и вот он здесь. Сидит, листает осоловело новостную ленту в смартфоне, чувствуя, как закрываются глаза, корит себя за наивность и, уже привычно, набирает в поисковике "Ойкава Тоору", переходя по ссылкам. Снова оказывается на каком-то фанатском форуме, где пролистывает когда-то давно прочитанный топик с обсуждением, куда же пропала юная звезда Ойкава. Цепляется за "ушёл из-за травмы" и начинает что-то понимать. Что-то, что раньше упускал, думая, что он бы о подобном точно знал. Шестерёнки в голове крутятся с трудом, без огонька, мозгу давно требуется отдых.
Но прежде чем вот так и уснуть, вцепившись в смартфон, как в спасательный круг, сидя на полу под чужой дверью, Хаджиме начинает подозревать, что от него скрыли гораздо больше, чем он думал.
И засыпает, чтобы и в своих беспокойных снах гоняться за Тоору.

- Ойкава,- Иваизуми не знает спит он или бодрствует. Моргает, пытаясь очнуться, щурится, пытаясь определить, кто стоит на лестнице и, осознав, что, кажется, то "Ива-чан" во сне на самом деле пришло к нему из реальности, дёргается, пытаясь вскочить. - Ойкава!- наступает на ушибленную ногу, шипит как кот, которому прищемили хвост, но плюёт на собственный комфорт кое-как всё-таки вставая и  делая шаг к своей сбежавшей принцессе. Вот же.. Вот же трус! - Ойкава, да остановись же ты. Я не могу за тобой бегать! Ауч, да, блять. Стой. Если тебе плевать на меня, нашу дружбу, ок. Я обращусь к тебе как к врачу - мне нужна помощь. В этом тоже откажешь?

Хаджиме припадает на ногу, чувствует, что спать сидя, было большой ошибкой и злится. На собственную жалкую попытку остановить Тоору, на этого придурка, который снова пытался смыться. Стоит, взлохмаченный, едва проснувшийся, хмурится и чувствует себя ребёнком, которому показали конфетку и тут же её сожрали.
Когда он успел так низко пасть? Столько лет держался, не прося у Тоору того, чего хотелось больше всего, не унижаясь, держа приличную для друзей дистанцию, а теперь вот так? Да гори оно всё синим пламенем. Уже плевать. Хоть так, хоть пасть ещё ниже. Лишь бы остановился и дал шанс. Всего. Один. Шанс.

- Пожалуйста, Ойкава.

Хаджиме редко о чём-то просил Тоору, чтобы вот так. И взглядом, и словом. Смиренно и может быть даже излишне эмоционально. Пожалуй, вообще слишком редко просил о чём-то для себя, толком не показывая, что нуждался в этом порой чересчур эмоциональном придурке. А вот сейчас созрел, только был совсем не уверен, что получит желаемое.
И от этой мысли всё внутри горело огнём.

[NIC]Иваизуми Хаджиме[/NIC]
[STA]сдавайся[/STA]
[AVA]http://sd.uploads.ru/jdzKh.jpg[/AVA]

Отредактировано James Rogers (2019-09-23 22:46:43)

+1

8

В школе все казалось проще. Очевидней даже. Они шли плечом к плечу, виделись каждую перемену, разделяли обеды, а после уроков шли в спортивную раздевалку, в которую навечно въелся запах пота и резины. Переодевались в свежепостиранную форму, пахнущую стиральным порошком и домом, и сразу же выходили на волейбольную площадку. Вместе натягивали сетку, вместе тренировались. Вместе горели мечтой о Национальных. Вместе мечтали победить Ушиджиму – эта мечта была поделена между ними словно бы поровну, на двоих. Вместе разделяли боль от проигрышей. Вместе делали домашку. Не было такого, чтобы хоть что-то проходило порознь – только вот так, рядом. Ойкава и в школе психовал, бывало. Его стремления быть лучше, сильней, чем секунду назад, всегда немного переваливало за понятие «норма», но тогда Ива-чан его останавливал. Потому что был рядом. Видел. Чувствовал. Кончиками пальцев раздражение, что тугим узлом скрутилось в чужой груди, ощущал. Еще в школе Тоору, оглушенный чужой заботой, не знал, как на эту поддержку, стальное плечо, что не в игре, но в обыденной жизни, реагировать: хотелось попросить оставить – сам справится; хотелось смущенно улыбаться, искренне благодаря за заботу и внимание. Ойкава ведь на самом деле лишь прикрывался самовлюбленностью и мерзотным характером, таким образом свои комплексы скрывая. Он прекрасно осознавал, что вот такой идиот, на спорте повернутый, но совершенно в нем не гениальный, вряд ли кому-то понравится: не как парень даже, но как хороший друг и капитан. Не зря же вся команда его побаивалсь – знали его привычку читать людей, словно открытую книгу, все минусы и страхи выискивая, а потом это в своих целях используя. Не зря же никто, кроме Ива-чана, не спешил сближаться. А еще он знал, что Хаджиме, если бы только прознал об этих глупых мыслях, тут же надавал бы ему по лицу, но словно Тоору это волновало. Он был соткан из противоречий и сомнений, жадный до похвалы, загибающийся без внимания. Как вампир, паразит, он питался этим. Его единственной опорой, константой, тем, в чем он, как ему казалось, был хорош – это волейбол. Игра, подарившая ему тысячу и одну эмоцию. Спорт, в который он вкладывал всего себя и душу, мечтая стать хоть в чем-то лучшим. Но даже в этом не удалось. Сначала школьные Национальные. В университете травма. И он сломался. Развалился окончательно.

Если так подумать, то именно в университете у него ничего не складывалось еще с самого начала. Сначала его оставил Ива-чан – ему не предложили спортивную стипендию, как Ойкаве, поэтому, стоило им выпуститься из старшей школы, как их дороги буквально разошлись, хоть Тоору и пытался по началу поддерживать связь, утыкаясь только в глухую стену. Присылал канонады из глупых сообщений, забрасывал фотографиями и тупыми рассказами о том, как у него прошел день. Признавался через сообщение, что соскучился. Что Хаджиме ему не хватает. Но тот, окунувшись в новую, самостоятельную жизнь, уже не обращал на Ойкаву того внимания, что было раньше. Тоору по началу обижался страшно, но после решил, что не имеет на это права. Кто он такой, чтобы клешнями вытягивать из Хаджиме хоть какие-то признаки внимания, того, что ему все еще не все равно? В спорте тоже не сразу складывалось, но вот к этому он хотя бы был морально готов – волейбол никогда ему так просто не давался. Только через боль, пот и страдания. Сетка, натянутая выше, чем раньше; подготовка основательная, постоянная, взрослая. Тренер, бесконечно его стойку ругающий. Сокомандники новые, еще неизвестные, для него чужие, да и он их характер не успел еще как следует прощупать, как и манеру игры. Он вновь тренировался сверх меры, не видя причин для остановок. Вновь игнорировал устающее сильнее обычного тело. Учился, стремился, боролся, чтобы выгрызть, чтобы добиться, чтобы заметили, чтобы к мечте приблизиться – выше, быстрее, сильней!

И…

Травма. С которой он остался один на один.
Бегство, наверное, было не самым лучшим выходом из ситуации, да и выглядело это решение глупым, детским каким-то, но Тоору было в тот момент все равно. Неважно – это глупая семантика. Хотелось сбежать, спрятаться. Лелеять в одиночестве собственную неудачу. Не хотелось кому-то показывать, на сколько взрослая жизнь – вся в сумме, его уничтожила. Не хотелось кому-то показывать, что одиночество, это тупое одиночество, которое впервые в жизни пришло к нему, ведь раньше всегда рядом был Хаджиме, из него все соки высасывало. Добровольная ссылка должна была стать чем-то вроде очищения, но не стала. Побег должен был помочь, но не помог. Не залечил никоим образом гноящие раны, только сделал ух глубже. Он не знал, что могло бы его вытащить этого ада самокопания. Точнее, знал. Но уже давно оставил на это надежду где-то там, где закончилась их переписка – в прошлом.

Ойкава не ждал. Надеялся, мечтал ночами, маясь от отсутствия привычного плеча рядом, но не ждал. Отпустил. Где-то в душе обижался, цеплялся, словно маленький, за остатки теплых воспоминаний, но отпустил. Поверил всем сердцем, что так для них обоих будет лучше. Даже не скролил страничку в соцсети, пытаясь узнать хоть какие-то крупицы информации, потому что знал, что таким образом только сделает самому себе же хуже. А свои он давным-давно, еще до побега, сразу после травмы, когда посыпались сочувствующие сообщения, удалил.

Он правда не ожидал, что Ива-чан приедет. К нему. За ним. Что ему будет интересно, что происходит в жизни у когда-то лучшего друга, с которым они уже, как казалось Ойкаве, стали чужими. Это звучало ужасно, неправильно, противоестественно, но на самом деле все было именно так – чужие.  Поэтому он испугался сначала, что приехал. Увидел эти развалины, вместо когда-то сильного человека. Потом разозлился – Ива-чан сам бросил его, оставил одного, а теперь требовал разговор, словно не было у Тоору бессонных ночей, в попытках понять, почему лучший друг от него загораживается. Словно не было разбитого на куски сердца, саднящего каждый раз, когда ему вспоминалось. Словно не было бесполезных попыток эту дыру, зияющую черную дыру в душе, чем заклеить – Ойкава пытался несколько раз найти Хаджиме замену, только не получалось. Все было не то. Все было не так, неправильно. Ему не хотелось разговаривать – он явно не сдержится и выльет на чужую голову тонну несправедливых обвинений; ему не хотелось смотреть в знакомо-чужие глаза – привязанность, эта непонятная ему самому привязанность, странная, от которой щемила в груди, вернется снова. Когда Ива-чан уедет, а он уедет, Тоору даже не сомневался, ему снова придется маяться от одиночества, обиду внутри себя закапывая.

Ему хотелось побыть рядом. Узнать, как жил. Улыбку эту, которая раньше была, личная, широкая, счастливая, словно фотоаппаратом ухватить.

Противоречиями полный, уставший, разозленный, расстроенный, Ойкава остановился. Подумал мимоходом, что ситуация напоминает кино, прямо ситуация о сбежавшей жене и пытающемся ее поймать муже, только вот он не был женой, а Иваизуми мужем. Какая-то дурость несусветная: городишко в самой японской глуши, непонятный многоквартирный дом вместо привычного частного домика по соседству в Мияги, лестничная клетка и два идиота, один из которых сбежал, словно слабохарактерная девчонка. Тоору тряхнул головой, откидывая с глаз отросшую челку. Поджал губы недовольно. Эмоции – змеиный клубок отвлекающий – запихнул куда поглубже.  Ведь Ива-чан попросил. Впервые за долгое время его, Ойкаву, о чем-то попросил. А он, каким бы ни был трусливым мудаком, отказать совсем не мог.  Обернулся, осматривая профессиональным взглядом, все свое личное отбрасывая. Детали подмечая.

Сонное лицо – хотелось потискать за щеки, глупо смеясь, как он редко-редко делал в школе. Когда Ива-чан позволял; встрепанные волосы, даже сильнее, чем обычно; одежда в пыли и немного подрана – Ойкава прищурился, осматривая ободранную ладонь и то, как Иваизуми припадает на ногу. Поджал губы недовольно – с ногами мучится должен только он.

- Ива-чан, только не говори, что ты грохнулся со своего мотоцикла, - раздраженно буркнул Тоору, останавливаясь и придерживаясь рукой за перила – устраивать забег было, наверное, не самой лучшей идеей, но эмоции захлестнули, словно цунами, и ему казалось, что нет выхода правильнее, кроме как просто убежать. Скрыться подальше, - тебе вообще не стоило приезжать, ты же уже давно жил без меня. 

Ойкава сказал это, почти не подумав, и тут же посмотрел виновато – это не должно было прозвучать так. Обвиняющее. Эти слова вообще не должны были вырываться, но в последнее время было тяжело сдерживать себя. Тоору, все еще сомневаясь, поднялся обратно, внимательно смотря на Ива-чана. Пускай он был мудаком. Пускай сбежал, не попрощавшись, пускай кидал какие-то глупые обвинения, пускай оставил в больнице одного, но он никогда не мог отказать Хаджиме в его просьбах. Именно сейчас не мог оставить одного.

- Ладно, твоя взяла, - он вздохнул, доставая из кармана все еще больничных штанов ключи, - но я осмотрю тебя, и ты сразу уйдешь, - Ойкава был уверен, что Иваизуми не послушает его, но с этим он постарается справится.

Он прошел мимо Хаджиме, всеми силами стараясь не прихрамывать, с трудом сдерживаясь, чтобы не смотреть ему в глаза. Чтобы не бросится на шею, обнимая. Щелкнул дверной замок. Как начало отсчета до его казни.

- Заходи, - пробормотал Тоору, стараясь держаться немного особняком, скидывая с ног осточертевшие за день кроссовки, - у меня не прибрано. Гостей не ждал, сам понимаешь.  Проходи на диван и раздевайся.

Ойкава ушел на кухню, щелкая на ходу чайником, и помыл руки. Вздохнул пару раз, успокаиваясь. Настраиваясь. Сейчас он врач. Доктор. Доктора не думают о личном, они его игнорируют. Достать аптечку. Щелкнуть одноразовыми резиновыми перчатками, чтобы все было по правилам. Вернуться в комнату, профессиональным взглядом окидывая голый тор – не жадным взглядом, придурок, не жадным. Потом. Потом подумаешь, насколько подкачался. Потом подумаешь, почему тебя это привлекает, это же Ива-чан, идиот!

- Штаны почему не снял? – Тоору нахмурился, бесцеремонно наклоняясь и ощупывая чужое плечо. Контуры татуировки подмечая, но не всматриваясь, - ногу тоже осмотреть нужно. Плечо не пострадало, помажу мазью и все. Давно тату набил?
Перескакивать с темы на тему для него нормально. Он в этом профи – ведь это позволяет избежать самого неприятного для него разговора. Ойкава выпрямился, недовольным взглядом окидывая тело пациента, усиленно стараясь не пожирать глазами – вот это было уже что-то совсем ненормальное. Не мог же он настолько соскучится, правильно?

- Снимай штаны, осмотрю бедро и потом все обработаю.

Почему именно с Ива-чаном эта фраза звучала так… неправильно? Тоору тоскливо подумал о том, что стоило все же бежать. И не возвращаться.

[NIC] Oikawa Tooru [/NIC]
[AVA]https://sun9-58.userapi.com/c855324/v855324125/100224/12gfzsXJzWA.jpg[/AVA]
[STA]Ива-чан...[/STA]

+1

9

Хаджиме всегда знал, что слишком плох в объяснениях и долгих, выворачивающих наизнанку, разговорах. Поэтому старался их избегать. И вообще лишний раз не делиться всем тем, что спрятано внутри, зная, что те, кому надо, увидят и так по выражению лица, по сжатым ладоням, а всем остальным ни к чему знать, что с ним что-то не так. Это был способ уберечь себя и близких. Это был самый простой способ взаимодействовать с миром, если честно, через жесты, поступки и эмоции, аккуратно выписанные на честном лице. Всегда лаконичный, пожалуй, даже чересчур молчаливый он был не так травмоопасен для любых своих отношений, чем разговорчивый, ведь что ни слово, то прыжок в бездну. Вот только, когда он для себя решил, что лучше лишний раз  промолчать, чем ранить неосторожным словом, он совсем не думал, а как дальше то, когда его не будет рядом, когда не сможет показать, что всё в порядке жестом или появлением под чужими окнами. Как действовать в таких ситуациях? У Хаджиме до сих пор не было ответа. Ещё когда его телефон разрывало от сообщений Тоору, он всегда внимательно их читал, но отвечал коротко, всё чаще называя идиотом, порой даже раздражался, вечно отвлекаемый от своих как будто очень важных дел вибрацией (а не прочитать нельзя - вдруг что-то в самом деле важное, хотя если подумать то, всё что было в голове Тоору было для него важным, даже самые странные глупости, что ему приходилось от него слышать или читать). И, в общем-то, явно делал что-то не так. И даже видел это. Понимал, когда замечал, что сообщений становится меньше, а смешных рожиц в них только больше, а личного всё меньше. Но что делать всё равно не знал. Телефон не показывал ему лица Ойкавы, не помогал читать, что же там происходит на душе у друга. Телефон скрывал слишком много. За это Хаджиме и любил его, и ненавидел. Интернет скрывал его замирание при виде нового сообщения, скрывал глупую улыбку во время прочтения рассказов о прошедшем дне, не выдавал его с головой, обезличивая и пряча то, что ему было так страшно показать Тоору. И в тоже время работал против него по той же схеме в пользу (в пользу ли?) Ойкавы. Кажется, именно тогда всё и сломалось. Развалилось как карточный домик. Иваизуми всё говорил себе: ещё немного времени, ещё чуть-чуть, я сделаю всё, что нужно сделать, я подложу на место своего потенциального падения маты, чтобы было не так больно после (ведь в успех он отчаянно не верил - будь на то его воля, он бы не смешивал дружбу с чем-то слишком личным, считая, что это в самом деле нечестно по отношению к Тоору), приеду и скажу всё как на духу и будь, что будет. Говорил себе, что всё в порядке. Что во взрослой жизни друзья редко общаются так близко, как они в детстве с Тоору, старательно не смотря на Матсукаву и Ханамаки, которые опрокидывали его теорию на раз-два-три. Повторял себе изо дня в день: люди не дышат в унисон, не смотрят всегда в одном направлении. Это нормально быть разными, это совершенно логично, что сейчас им чуть сложнее говорить друг с другом, что встречи реже. Особенно учитывая его не особо постыдную, но всё же глубоко запрятанную тайну, мешающую вести себя как раньше, не вздрагивая от случайных касаний, не замыкаясь, не думая о том, что всего этого ему мало. Всё ещё будет, говорил он себе. Ничего не сломалось. Всё в порядке.
Но он ошибался. От и до.

И сейчас, оглядываясь назад, признавался сам себе, что и тогда чувствовал, как дрожит надрывно связывающая их с Ойкавой нить, рискуя лопнуть из-за напряжения. Просто не хотел произносить подобного вслух. Стремился всё куда-то, доказывая что-то то ли себе, то ли Тоору, то ли всему миру вместе взятому. Хотел нащупать что-то, найти опору для себя, чтобы оттолкнуться и вырваться туда, где кислорода достаточно, чтобы при личной встрече с человеком, ставшим для него чем-то большим чем лучшим другом, не задыхаться. Искал способы отвлечься, искал себя. И нашёл. Только Ойкаву всё равно потерял. Потому что боялся говорить о личном. Потому что боялся писать, что соскучился. Так и не смог выдавить из себя такое важное "мне тебя не хватает". Не среагировал должно на травму Тоору, посчитав, что тот давно устал от его гиперопеки и потому, наверное, и про колено написал не сам, да и не думал, что если бы там в самом деле было что-то, что могло сломать Ойкаву, он бы ему не написал (идиот обыкновенный). Иваизуми шёл куда-то вперёд, спотыкаясь, сворачивая не в ту сторону, плутая. Шёл упрямо, как и всегда, не желая отрывать ноги от земли - ведь ввысь он стремился только на площадке, а по жизни предпочитал уверенно стоять на земле, потому и имел несколько работ, пугающий даже его график и множество простых и понятных целей. А когда очнулся, осознав, что телефон давно молчит, а про Ойкаву он ничего не знает, было уже слишком поздно. Причины побега для Хаджиме по-прежнему было не очевидны. У него даже идей не было зачем, а главное, что это дало Тоору. Для него подобное казалось какой-то глупостью, поэтому он и злился. Пусть он и  знал Ойкаву лучше других, видел гораздо больше, знал, что за привычкой бить по болевым, прячется человек, которому просто сложно уживаться с самим собой. Но в его сложных внутренних переплетениях так и не разобрался до конца - это оказалось даже ему не под силу, ведь даже когда между ними не было тайн, чтобы суметь посмотреть на нежное нутро, сперва нужно было разодрать панцирь над ним, а это было травматично, и Иваизуми чаще всего предпочитал обходиться без этого, довольствуясь тем, что ему показывали, ведь и этого хватало, чтобы быть рядом, когда нужен. Просто нужно было очень внимательно смотреть. И он смотрел. И видел, когда нужно хлопнуть по спине, подбадривая, когда гаркнуть, что пора остановиться, тормозя, а когда просто молчаливо встать за плечом, смотря на мир, который никогда не был слишком благосклонен к Ойкаве, как бойцовский пёс, готовый порвать горло любому, кто рискнёт сделать в сторону его капитана выпад. А иногда и вовсе просто надо было быть. Обнимать, когда у королевы драм настроение позаламывать руки, смеяться облегчённо, когда приходило время насладиться жизнью, смотря по десятому кругу Секретные материалы и упрямо настаивая, что Годзилла - это вовсе не глупость какая-то, следить за ужимками и жестами, и видеть то, что спрятано за ними. Видеть и любоваться. Тайком, конечно же.
Вот только ничего этого не осталось. Здесь и сейчас на богом забытой лестничной площадке стояло другие, кажется, люди. Повзрослевшие. Изменившиеся. Уже не настолько близкие, чтобы по лицу, по дрогнувшей руке прочитать, что нужна помощь. Да и кто они теперь друг другу, чтобы вообще просить помощи?

- Кошка бросилась под колёса,- Хаджиме врёт, пытаясь заглушить детскую обиду, поднявшую голову в ответ на раздражение со стороны Тоору - ещё бы он одобрял его любовь к скорости, ага, как же. Но, услышав продолжение, замирает, зная, что выглядит сейчас примерно, как человек, которого внезапно ударил поддых тот, от кого подобного не ожидаешь. Так вот в чём дело. Живёт без него. Иваизуми сжимает руку, отрезвляя себя впившимися ногтями в мягкую ладонь и судорожно пытается подобрать слова. Не показалось значит. В самом деле осознавая, насколько всё плохо, Хаджиме думает, что от его честности  хуже уже и не будет. Почему бы и не сейчас? Почему не здесь? Пусть без деталей, но зато от души. Если Тоору в самом деле выпроводит его после такого как осмотрит - обещания, что он уйдёт сам, Иваизуми, конечно же, не дал, промолчав, то может быть шанса сказать вот это важное уже и не будет. - Я никогда не говорил, что мне нравится жить без тебя.

Не запнуться и не покраснеть сложнее всего. Ещё сложнее поднять взгляд, видя, что в глаза ему по-прежнему не смотрят, замечая, что Тоору хромает, кажется, ещё больше чем в больнице. Для Хаджиме говорить подобное в новинку. Для Хаджиме вообще говорить о вот этом вот личном вообще непривычно. Страшно. Но надо. Впрочем, реакции нет и от этого только паскуднее. Ему только и остаётся, что замереть, ожидая пока Тоору откроет дверь в своё жилище (хотелось бы верить, что временное), и проследовать за ним, скидывая собственные кроссовки, не наклоняясь - больно.
От осознания катастрофы, причиной которой во многом стал именно он и его тугоумие, а может быть даже чёрствость, ну и страх, конечно же, быть отвергнутым и потерять Ойкаву ещё и как друга, Хаджиме трудно дышать. Он знает, что он в порядке и переломов нет, но ощущения такие же, как при трещине в ребре, которую она умудрился в своё время получить по неосторожности. Вдох - внутренности обдало жаром сковывающей боли. Выдох - хочется сползти по стене, закусив губу, поскуливая и напряжённо вдыхая вновь, раздувая ноздри. Он виноват. Он подвёл Ойкаву. Но от того, что он сейчас начнёт заламывать руки и посыпать голову пеплом лучше не станет никому. Ему нужно быть сильным. Ему нужно снова стать опорой. Той самой несокрушимой скалой. Смотрящей понимающе, улыбающейся широко, стоящей за плечом. Лишь бы Тоору позволил, не закрылся в своей ракушке, защищаясь. Лишь бы дал им обоим шанс. Ещё один.

- Миленько,- а что ему ещё оставалось сказать? Эй, чувак, мне абсолютно насрать убрано у тебя или нет? Ему, конечно, правда насрать, но.. разве это важно? Всё равно сказать, что последнее, что ему стоит делать в квартире Тоору, учитывая его непосредственную близость, так это раздеваться нельзя, а всё остальное на фоне этой мысли просто меркнет. В конце концов он сам себя загнал в капкан, прося помощи. Неуверенно прошествовав в комнату и на удивление послушно садясь на диван, ногам доверия всё равно нет, Иваизуми ощутил острую нужду побиться головой об стену. Снова. Но вместо этого, вытянув вперёд ту конечность, что его так некрасиво подвела, жертва собственного скудоумия, вполне осознанно тормозя, стянул с себя кожаную куртку с пластинами на спине, положив рядом с собой, затем свитшот, думая, что ну голый торс он точно переживёт, что в этом такого в конце концов. А дальше сдулся. Возможно, только возможно, он очень давно ждал от Ойкавы фразы "проходи и раздевайся", но, пожалуй, представлял вообще всё не так. И не планировал выступать в роли жертвы собственного идиотизма. Да и без врачебной помощи бы пережил, наверное. Как бы при этом ехал домой он предпочитал не задумываться. Но отступать было некуда, более того его мысли о побеге пресек появившийся в дверях Ойкава. Хаджиме очень хотелось повернуть время вспять и добиться своего как-нибудь иначе. - Не успел,- ну или очень хотел обойтись без этого, не хватало только слишком явно дать понять, как сильно ему не хватает Ойкавы, но тут Ивазуми верил в себя и надеялся на то, что заёбанный в край работой, поездкой и эмоциональными американскими горками сам себя не подставит. - Полгода назад.

Ему бы хотелось сказать, что он отправлял Ойкаве фотки и даже писал об этом, но это было бы ложью. Своих татуировок он не стеснялся, но присылать их Тоору боялся, просто потому что они обе были про него. И та, что на плече, в которой соединился космос и горы, ненавязчиво намекая на союз одного любителя пришельцев и собственно хозяина подобной красоты. И та, что красовалась у основания шеи, обвивая его терновником, вполне однозначно напоминающая о весёлых школьных деньках, законченная иероглифом, состоящим из его имени и из имени Тоору. "Несокрушимый". Было бы это ещё правдой. Невольно поморщившись от ощупывания его плеча, Хаджиме в очередной раз смалодушничал, решив не говорить о втором рисунке, просто потерев свободной от чужой заботы рукой шею, которую как будто жёг нарисованный терновник. Он всё ещё считал, что говорить нужно не о нём и не о его болезненной привязанности, давно перешедшей все границы нормальности, а об Ойкаве.
Но сперва ему придётся раздеться. Не предлагая при этом отвернуться. Класс.

- Ойкава,- странно произносить его имя, расстёгивая толком не слушающимися пальцами пуговицу на джинсах, а затем и ширинку, откровенно медля перед тем, как встать и стянуть уже штаны с себя, догадываясь, что на бедре вовсю расцветает космос. В таком виде ему, пожалуй, будет особенно сложно говорить о важном. Пусть и нечего ему стесняться - хуже он выглядеть точно не стал, но подобной близости, которая в школе была нормой, совсем не жаждал. Не так. Не сейчас. Если бы Ивазуми не был бы таким смуглым, то, наверное, уже вовсю изображал бы факел, краснея. Но ему повезло. Хоть в чём-то ему повезло. - Просто.. выслушай меня, пожалуйста. Я уже понял, что ты не хочешь ни говорить, ни обсуждать, ни видеть меня. Но я не могу просто взять и уйти. Я уже и так достаточно облажался, судя по всему. Я искал тебя и приехал сюда вовсе не для того, чтобы.. чтобы не знаю, что тебе там в голову пришло. Я беспокоился. Я до сих пор не понимаю, что произошло и почему ты вот так взял и стёр себя отовсюду, прячась. Но.. я хочу знать, Ойкава. Я.. вёл себя как мудак, видимо, я точно не знаю, но догадываюсь. Наверное, моя занятость и молчание во многом причина того, что ты мне не рад, да? У меня были.. причины. Но дело ведь было не в том, что мне плевать на тебя. Но я был плохим другом, я знаю и не горжусь этим, понимаешь? Я хочу всё исправить, Ойкава. Я хочу помочь, если позволишь. Хочу снова быть твоим другом. Поддержать тебя. Мне тебя не хватает. Но, если скажешь, что я тебе в самом деле больше не нужен, я постараюсь понять. Но я бы хотел починить то, что сломано. Или начать сначала. Давай поговорим? Обо всём, что было? И о том, что происходит сейчас, ну, как раньше? Это для меня правда важно. Дай мне шанс, Ойкава. Пожалуйста.

Одна из десятка причин, по которым Иваизуми так и не решился поговорить с Тоору тет-а-тет о том, что его так гложет и заставляет отступать назад, страшась того, что его тайна будет раскрыта, его уверенность в том, что Ойкаве вовсе не нужен кто-то вроде Хаджиме. Не как друг, а как что-то большее. В Хаджиме ведь нет ничего особенного. Он обычный что ли. Его ни мечтателем, ни романтиком, ни эмоциональным человеком язык не повернётся назвать. Он не человек искусства, у него не так давно появилось дело, которым он жил, всю жизнь он, конечно, не плыл по течению, но по крайней мере никогда не пытался плыть против него. Он вот такой простой, рубаха парень, дающий слово и следующий ему, стоящий обеими ногами на земле, слишком приземлённый. Без изюминки что ли. И всё то время, что он немногословно отвечал в сообщениях Тоору, он всё искал себе эту изюминку. Ту, что могла бы в самом деле поставить его на одну ступень исключительности с Тоору, его мечтами, трудолюбием, эмоциональностью и самоотдачей. Отсюда мотоцикл, татуировки и даже работа барменом. Хаджиме из самого обычного, ничем непримечательного парня, потом и кровью выковывал что-то новое, чураясь того, что ему было совсем не к лицу, не мечтая, а делая. Но сейчас, не смотря на все вовсе не чудесные метаморфозы, он по-прежнему ощущал себя так, как будто в нём всего недостаточно. Умения подбирать правильные слова, планов, стремлений, эмоций. Он весь как будто булыжник, летящий в окно башни Ойкавы. На каждом слове сбивается, а перед тем, как сказать, что ему не хватает Тоору, и вовсе замирает как кролик перед удавом, говоря, прячет взгляд, зная, что обязательно скажет не то, обличая свои чувства в эту сбивчивую и слишком наивную для двадцатилетнего парня речь. Но не сказать всё равно не мог. Как и не попытаться. Вот только проще всего ему общаться всегда было, да так и осталось, так, как он общался с Тоору раньше, бросаясь неаккуратными фразами. "Дуракава". "Королева драм". "Соберись, идиот". "Кто тебе сказал, что ты лучший?". Только сейчас это всё было не к месту. Да и не хочется ему, пусть в самом начале он успел сообщить что-то подобное, растерявшись от вида Ойкавы и от всей ситуации в целом. Он этим и не гордился. Он вообще не гордился всем тем, что случилось и по его вине тоже. Если вообще не только по его. И сказать, что ему сейчас сложно, это вообще ничего не сказать.

- Ойкава?

Штаны Хаджиме так и не снял, замерев с расстёгнутой ширинкой и, подняв наконец-то взгляд на Тоору, выискивая в его лице что-то, что подскажет ему, что делать дальше. Только вот лицо напротив, до боли знакомое, как будто маска. Ничего непонятно. И от того только страшнее.

[NIC]Иваизуми Хаджиме[/NIC]
[STA]сдавайся[/STA]
[AVA]http://sd.uploads.ru/jdzKh.jpg[/AVA]

+1

10

Иваизуми всегда был молчаливым. Нет, он, конечно, разговаривал, поддерживал разговор, не пытался выглядеть интровертной букой – это все не о нем. Но он никогда, практически никогда, не разговаривал о личном. Не любил говорить, что у него на душе, предпочитая делать, а не разглагольствовать. Показывал разве что жестами, взглядом, если с ним что-то не так. Слова о личном у него никогда не складывались в нормальные предложения, вырывались словно через силу, в отличие от того же Ойкавы, порой трындящем по делу и нет. Только в случае с Тоору было еще хуже – он то о кипящем котле внутри себя в принципе не говорил, предпочитая натягивать на лицо маску или же выплескивая все, что накипело, на тренировках, иной раз этим доводя себя до изнеможения – слишком многое скапливалось. Слишком многое давило. Спорт давал возможность не думать. Спорт позволял сосредотачиваться лишь на одном: разноцветный резиновый мяч притягивал взгляд. Сетка, разделявшая площадку на две равные половины – непреодолимой стеной, через которую хотелось перебраться. Спорт давал возможность быть сильнее, чем все эти глупые человеческие мысли, отравляющие, словно проклятие, душу.

Ива-чан всегда раньше мог понять, что с лучшим другом что-то не так. Он не подмечал малейшие детали, как Ойкава, который привык изучать людей, словно под микроскопом, чтобы потом видеть по одному излому бровей, что что-то не так, нет, но конкретно Ойкаву чувствовал, словно кожей. Подзатыльники только так раздавал. Поддерживал не словами – ведь Ива-чан никогда не умел разговаривать, не сплетал словесную паутину, путая жертву в своих нитях, это всегда была дьявольская роль Тоору, но был рядом. И Ойкава об этой особенности прекрасно знал, не стесняясь использовать ее себе во благо, требуя так лишнего внимания. Раньше этого было достаточно.  И вдруг потом перестало. Когда смс-ки, чертовы смс-ки, слишком пустые, чтобы передать уверенный взгляд, почти перестали поступать. Тоору знал, что это нормально – должно было быть нормальным. Что нельзя быть так болезненно привязанными постоянно, взрослая жить все равно расставит все по своим местам. Но менее болезненно не становилось. Не становилось, когда Иваизуми, всегда внимательный к нему и его словесному поносу Иваизуми, перестал детали подмечать. Словно игнорируя среди тонны смайликов на семафорящее «плохо без тебя». Ойкава понял – вот оно. Нить оборвалась. Пора от себя, словно пластырь, эту помешанность, нездоровую манию к лучшему другу, открывать. Получилось разве что искусственно надорвать. Тоору думал о Хаджиме. Почти постоянно. Жалел о том, что было уже утрачено, наверное, даже сильнее, чем о упущенном шансе стать звездой спорта. Жалел о том, что слишком многое не успел рассказать. Но к этому новому, неизведанному миру, в котором не было такого привычного каменного плеча, приходилось привыкать.

И привычка эта, словно издеваясь, стала уже постоянной. Идиотской, когда не тянешься к телефону, в ожидании хотя бы скупого «идиот». Когда не заклеиваешь скотчем душевные раны, а просто закрываешься все сильнее, не расплескивая вокруг свое состояние. Ведь заметить его было уже некому. Можно было бы сказать, что так он учился вновь сдерживать себя, как получалось, когда он был на площадке, фокусируясь только на игроках. Но – нет. Он просто сжирал себя изнутри. Сплошной раковой клеткой, захватившей мозги. И тогда, именно тогда, черт возьми, когда он уже почти был готов сдаться, появился Ива-чан. Хаджиме, с этим его стальным взглядом. Загорелым лицом. Накачанными еще больше руками. Ива-чан, что был всегда опорой. Страховкой, удерживающей его от полета в пропасть. Страховкой, что истончилась до невозможности и уже почти оборвалась. Хаджиме, тот самый Хаджиме, который в детстве ловил с ним жуков, сидел на его потрепанном диване в гребанной съемной квартире, доводя до паники. Хаджиме, изрисованный татуировками, растерянный, так непривычно растерянный, что это дало ему знатного леща.
Ойкава вдруг как-то резко, неожиданно даже для самого себя, успокоился. Первый страх, который пришел, стоило ему увидеть лицо Хаджиме в больнице, ушел, словно его и не бывало. Улетучился, как от хорошего пинка под зад. Ива-чан всегда умудрялся приводить его нестабильное состояние в норму. Ему для этого порой хватало лишь взгляда. Это то, чего Тоору так не хватало. Только в этот раз вместо подзатыльника и грубых фраз было лишь одно гребанное «пожалуйста». Чертово пожалуйста, и вот, смотрите, он уже готов рассыпаться в труху, послать все свои страхи нахерн. Ойкава повел себя как мудак, пожалуй, но за это совсем не хотелось извиняться. Он только выдохнул устало, словно уже смиряясь – понял все, стоило ухватить на лестничной клетке неуверенный взгляд. Стадия принятия немного запоздала. Отставил аптечку на журнальный столик, резиновые перчатки снимая. Плевать, обработает ушибы Хаджиме позже, в конце концов, он тоже не идиот, понял, что из-за него он навернулся с байка. Иваизуми и его новая страсть его даже не удивляли – он всегда ловил адреналиновый кайф, словно наркоман, это почти даже ожидаемо. Сел на диван рядом, руки за голову откидывая и поднимая на потолок взгляд. Пустой, побеленный, на котором не хватало пластиковых звезд, чтобы было совсем как раньше.

- В университете ты стал отдаляться, - говорит, без предисловия, словно константу. Не обвиняя, не обижаясь – чего уже обижаться, если сидит вот рядом, приехал к черту на рога, - я сначала пытался добиться твоего внимания, но тебе словно бы стало наплевать, - улыбается горько, хотя планировалась лишь ироничная усмешка. Тема уж слишком больная, - я подумал…
Ойкава задыхался. Говорить о себе, о внутреннем, ему всегда было некомфортно. Страшно. Не умел он о внутреннем разговаривать, только в себе все переваривал, чтобы хоть как-то собрался. Но собраться уже давно не получалось.

- Подумал, что у тебя своя жизнь, и тебе стало все равно. И это нормально ведь, правда? – Тоору все еще не смотрел на Хаджиме, только рассматривал побелку на потолке. Не потому, что не хотел говорить глаза в глаза. Просто было страшновато, - и я решил, что если добьюсь успехов в спорте, у тебя будет повод написать хотя бы «поздравляю». Глупо, наверное, - он пожал плечами, словно бы это было неважно, - но писать сам уже боялся. Биться в закрытые ворота как-то совсем уж не классно.

Он все еще не обвиняет. Все еще не пытался сказать, что Ива-чан поступал неправильно, нет. Ему, конечно, хотелось знать, почему их нить так резко оборвалась, хотелось обижаться, выставить за дверь, но он все еще понимал, что если Хаджиме приехал, то хотя бы имеет право знать.

- Потом случилась травма. Запрет на спорт, - он говорит рубленными фразами – тот период, полный уничижительной ненависти к себе, вспоминать все еще неприятно. Больно – тисками на горле, полным адом в душе, - мне было так хреново, Ива-чан, и я решил, что в таком состоянии уже точно никому не нужен. Никого не достоин. А тебе явно не захотелось бы со мной возиться. Да и мне не хотелось жалости и слов по типу «все наладится». Ни черта не наладилось. Я уехал. Думал, что будет проще. Не стало. Я не думаю, - он, наконец, повернул взгляд в сторону Хаджиме, смотря на него уверенно, как раньше. Глаза в глаза. С предельной честностью, которой в его словах уже давно не было, - что тебе нужен такой друг, вроде меня. Который умеет только страдать по упущенным возможностям и сбегает, стоит только чему-то пойти не так.

- Ты всегда был лучше меня, Ива-чан. Зачем оно тебе? – он улыбается искренне, как бы подбадривая. Признается, так просто, впервые для себя, в том, что дергало его еще со школы. Иваизуми ведь был лучше. Во всем лучше. С его уверенным взглядом, с его пониманием, что он хочет от жизни, с его постоянным желанием быть лучше, но без идиотского калеченья себя. Хаджиме бы от такого не сломался. Он бы быстро оправился и нашел, где бы ему еще развиваться. Быть опорой, оглядываться на шаг назад из-за кого-то, кто не способен даже с самим собой справится, слишком уж тяжелый балласт. А он ему такого не желал.
Не желал друга, который смотрит на него как-то неправильно, так, как не мог еще понять сам. Не желал ему друга, из-за которого приходится ехать черт знает куда. Друга, из-за которого он летал с байка, сидел под чужими дверями, в ожидании, или вот так, совершенно не по ситуации, светя трусами.

- И сними ты уже эти чертовы штаны, я не пущу тебя на байк, пока не осмотрю ногу, - уже другим тоном говорит Ойкава, словно подытоживая ситуацию.

Стало иррационально легче. Словно обруч, туго перехвативший легкие, чуток расширился, давая возможность дышать. Еще не полной грудью, нет. Но это, определенно, для него был прогресс.

[NIC] Oikawa Tooru [/NIC]
[AVA]https://sun9-58.userapi.com/c855324/v855324125/100224/12gfzsXJzWA.jpg[/AVA]
[STA]Ива-чан...[/STA]

+1

11

Когда Иваизуми с упрямством, свойственным ему с малолетства, раз за разом просил у Ойкавы разговор, он не особенно то и отдавал себе отчёт в том, что вероятно услышит. Догадывался, конечно, но предпочитал не зацикливаться, зная, что это ему всё равно ничего не даст. В любом случае он и не надеялся услышать что-то жизнеутверждающее, что-то, с чем бы знал, как справиться. Но в результате просто-напросто оказался не готов к правде Ойкавы. Горькой на вкус правде, в которой было очень много личного, очень много боли и во всём этом так или иначе был виноват он. И может быть, если бы он не трусил так сильно, если бы вдруг встал и просто сказал, что пиздец как давно не ровно дышит к самому Тоору и только потому старался быть ненавязчивым, тем самым чересчур отдаляясь, если бы нашёл в себе сил честно сказать, что всё то время, что работал, не покладая рук, просто пытался встать на одну ступень великолепия с самим Тоору, то разговор бы резко ушёл в другое русло, менее разрушительное для обоих. Но Хаджиме так не мог. Во многом даже не из-за собственного страха быть не принятым или непонятым (или вообще выгнанным из квартиры в качестве долбанного извращенца), а всё больше из-за Ойкавы. Как ему это поможет в этой ситуации? Как вообще ему может помочь то, что у его лучшего друга так давно была тщательно скрываемого от него тайна, которую он в самом деле имел полное право знать? Разве это хоть что-то исправит? Залечит хотя бы одну ноющую рану? То то и оно. Хуже скорее сделает. Хотя что говорить, если не правду, вот такую неприглядную, Иваизуми тоже не знал. И сейчас ему хотелось взвыть и вцепиться в собственные волосы, рискуя их выдрать из черепа.
И с каждым новым витком рассказа Ойкавы выть хотелось всё больше. Как. Как он мог всё это пропустить? Допустить? Да чем он лучше? Боже. Как столько странных идей могло помещаться в одном Тоору?

Хаджиме, неспособный более сидеть ровно, смотря растерянно, уже даже не хмурясь, вскочил с дивана, как ни в чём не бывало застёгивая чёртовы джинсы, проклятые им за сегодня уже не единожды, и принялся ходить по комнате, наворачивая круги, игнорируя при этом боль в покалеченной ноге и вообще стараясь на неё не наступать, просто не понимая, как Ойкава может просто сидеть. Всё сказанное им отдавалось в голове его друга эхом, причиняющим боль, как будто изнутри его черепа рвалось что-то наружу, а он всё не решался сделать в кости дыру, чтобы перестать мучиться. Отдалился. Всё равно. Боже! Да никогда, никогда ему не было всё равно. Страшно за Тоору было, волнительно. Но каждый раз, когда он собирался написать, вспоминались собственные непристойные мысли, смешанные чувства при появлении в комнате Ойкавы и становилось так невыносимо стыдно за то, что всё портит, что телефон откладывался до лучших времён, которые наступили слишком поздно. Больше всего во всей этой исповеди Хаджиме пугал собственный идиотизм и чёрствость. Никогда ведь раньше такого не было! Он всегда чувствовал Ойкаву, слышал его, не пропускал сигналы. А тут получается пропустил десятки, если не сотни. А потом приехал и ещё что-то требовал.
Иваизуми замер в центре комнаты вполоборота к хозяину квартиры, наплевав на то, что не собирался светить своей татуировкой, в которой было слишком много личного и принялся тереть лицо, всё силясь подобрать нужные, правильные слова. Его молчание длилось непозволительно долго.
Но разговоры никогда не были его сильной стороной, а страх снова всё испортить неосторожным словом (хотя казалось бы, что тут портить), давил со всех сторон, вызывая приступ острой клаустрофобии.

- Ойкава, я идиот. Идиот, слышишь меня? - Хаджиме хочется нервно засмеяться, скрывая за этой не истерикой, а так, её отголосками своё смятение и страх, что обратно ничего не вернуть. Он всё также не знал, что говорить. Ведь разговоры о собственной любви всё ещё казались некорректными в данной ситуации, а больше у него аргументов и не было. Глупый, глупый Ива-чан. Ничего то ты не можешь. Думал, что Ойкаве и без тебя нормально, а оно вот как. Идиот. Слепой идиот. - Мне было не всё равно, нет. Боже, нет, конечно. Я просто.. просто боялся быть навязчивым, понимаешь? Мне всё казалось, что ни к чему отвлекать тебя. Я.. ты такие глупости говоришь. Я не лучше. Я обычный. Скучный. Я всё пытался стать лучше, чтобы соответствовать что ли. Хотел быть интересным и пахал как вол, думая, что ну вот, добьюсь, стану хорош в том, что делаю и приеду к тебе. Наконец-то смогу поддержать разговор, говорить о чём-то интересном, так же вдохновленно как ты про спорт. А в результате.. Боже. Какой же я идиот. Я как-то отошёл от волейбола, мне было без тебя не интересно, а ты то нет. И мне всё казалось, что всё не то. Понимаешь? Я...

"Я люблю тебя, Ойкава".
Вот, что ему стоило сказать, разрушая все возведённые стены, кирпичиками для которой служили сомнения, что Тоору в самом деле нужен Хаджиме. Но он этого не произнёс. Сбился, зажмурился. Убрал руки от лица и уставился на Ойкаву, пытаясь улыбаться, но выглядя как человек, потерявший кого-то очень важного. Впрочем, почему как? Он им и был. Потерял. По собственной глупости. А теперь слушал, как это всё воспринимал Тоору и не знал, что делать. Куда бежать.

- Я не знал про травму. Мне казалось, что если бы случилось что-то подобное, ты бы сказал. А ты.. нет. Я не знал,- Хаджиме только сейчас понял, что произошло. Осознал. Сложил наконец-то все детали паззла воедино и испугался того, что понял. Ойкава был вынужден бросить волейбол из-за травмы. Ойкава сбежал, потому что ему крылья не просто под корень обрезали, с корнем вырвали. А он в это время, вместо того, чтобы быть рядом, всё строил свою карьеру, пытаясь стать достойным. Хаджиме, не сдержавшись, застонал. Отчаяние захлёстывало его с головой и оправдываться совсем не хотелось. А вернуть Ойкаву - да. И обнять его тоже, наплевав на то, что внутри всё снова взвоет, что недостаточно. Да насрать ему на свои низменные потребности.  - Если бы ты написал, я бы приехал. Боже. Что значит возиться, Ойкава? Я бы помог, сделал бы всё, что в моих силах. Чёрт. Да что за бред! Что значит не нужен?!

Хаджиме не прерывал друга, а сейчас отвечая на всё скопом, кусочек за кусочком оцифровывал сказанное ему вот так честно без побегов и попыток юлить. Оцифровывал и ужасался всё больше. А затем начинал злиться. На себя. И на Ойкаву. На себя за собственный идиотизм и слепоту. На Тоору за то, что тот сам всё решил за него. Вот только от злости толку никакого и, в общем-то, от его жалких попыток всё опровергнуть тоже. Глубоко вдохнув и с трудом выдохнув, сжав руки в кулаки, Иваизуми вдруг решил, что его тайна и гроша не стоит. Если он не скажет сейчас, то не скажет никогда - просто некому будет. Да и, в общем-то, ему и сказать больше было нечего. Не мог он ничего соврать, оправдывая себя, разрушая стройную историю Ойкавы.
А ему очень хотелось доказать, что он не прав в своих умозаключениях. Достучаться.

- Да к чёрту эти штаны! Отвлекись от них и выслушай меня ещё раз, пожалуйста,- заведясь от всего сказанного ранее Хаджиме и сам не  замечает, как начинает чеканить слова громче, чем следует. Но может быть оно и к лучшему, что он будет говорить вот так безапелляционно? Чёрт его знает. Главное не струхнуть в самый важный момент, а для этого нужно просто не дать себе времени вихлять. Здесь и сейчас. - Это бред. Я никогда не был лучше. Знаешь, почему я на самом деле боялся быть навязчивым? Надеюсь, что нет. Но я расскажу. Я влюблённый идиот, Ойкава. Ещё в выпускном классе понял, что мне нахрен никто не сдался кроме тебя, но боялся сказать. Я слишком ценил нашу дружбу и родство душ или как там это правильно назвать. Да и страшно было, просто потому что я вообще тебе не ровня. Приземлённый, скучный, толком говорить даже не умею. Вечно всё порчу одним неосторожным словом. Я очень боялся тебя потерять и что только не делал, лишь бы ты не прознал. Мы тогда в универы разные поступили и я подумал, что так лучше. Мол, ну теперь то я не  буду как маньяк какой-то пялится на Ойкаву. Это потом я понял, что без тебя всё.. сложнее. Иначе. И волейбол мне никакой не нужен - я за тобой шёл вперёд, мне только с тобой хотелось ввысь, понимаешь? И отношений поэтому не было. А потом я подумал, ну как я могу вот такой обыкновенный подойти к такому уникальному парню как ты и, похерив наши хрен знает сколько лет дружбы, сказать, а знаешь, я люблю тебя. И пытался стать лучше. Работал как проклятый. Научился бить татуировки, в бар пошёл не просто коктейли разливать, а чтобы с трюками. Я хотел вырасти над собой, как ты это делал каждый божий день, стать достойным и прийти к тебе с признанием, зная, что сделал всё, чтобы быть тебе ровней. А в результате всё просрал. Мне просто сложно было тебе писать, я себя идиотом чувствовал. Каждое твоё сообщение наизусть знал, а если смущался твоей искренности, тут же писал "идиот", чтобы ты ничего не понял. Я и не думал, что тебе так плохо. Не знал. Блять. Я не хотел и сейчас этого говорить, но и врать почему отдалился тоже не хочу. Уж лучше так. Я отдалился, потому что боялся всё испортить. И в результате всё испортил, ничего нового, конечно.

Хаджиме на эмоциях развёл руками и замер, дыша так, как будто марафон только что пробежал. Как-то не так он видел своё трижды проклятое признание. Не так он вообще всё себе представлял. Но где его планы, а где жизнь, верно? Он многое видел вообще не так, как получилось, но что поделать. Не Хаджиме диктовать свои условия тому мудаку, который отвечал за судьбы простых смертных. А жаль. Вот только на своём признании он всё же не закончил. Ему нужно было вогнать ещё парочку гвоздей в собственный гроб. Сперва он правда повернулся уже к Ойкаве, боясь смотреть в глаза, но всё же держа прямой взгляд.
Надо же ему хоть когда-нибудь соответствовать выбитому на основании шеи иероглифу, верно?

- Я знаю, что моё признание ни хрена уже не изменит. Не отменит того, что я был далеко, когда тебе было так паскудно. Но, блять, ты нужен мне Ойкава. Ты не баллласт. Ты самый важный для меня человек на всей этой грёбанной планете. И я ни о чём кроме дружбы не прошу - я мудак, но не настолько. Мои слова ни к чему тебя не обязывает, я.. я просто не знаю, как мне иначе объяснить всё, чтобы ты поверил. Поэтому вот. Если тебе захочется после всего услышанного меня выставить за дверь - я пойму. Ты только поверь мне, что ты самый уникальный человек, которого я знаю, хорошо? И нет, ты не тот человек, который сбегает и страдает по упущенным возможностям. Я знаю тебя, Ойкава Тоору. Ты другой. Ты упрям, чертовски трудолюбив, талантлив и очень умён. Ты уникален. Понимаешь?

Хаджиме хочется то ли разрыдаться от переизбытка эмоций, к которым он не привык, то ли истерично засмеяться, то ли провалиться под землю из-за охватившего его стыда. Если честно, то он вообще не знал, что делать дальше. Но, кажется, не жалел ни об одном произнесённым им в запале слове. И, наверное, это хорошо.

[NIC]Иваизуми Хаджиме[/NIC]
[STA]сдавайся[/STA]
[AVA]http://sd.uploads.ru/jdzKh.jpg[/AVA]

Отредактировано James Rogers (2019-09-30 00:06:29)

+1

12

Он ощущал себя так, как ощущают люди, когда сдирают пластырь со свежей раны: было больно и некомфортно, словно бы саднило и кровило где-то внутри. Он ощущал себя так, словно кто-то выпустил из него весь воздух, как из воздушного шарика, и он бесполезным куском резины валялся на земле. Разговор явно получался не из простых. Таких у Ойкавы и Иваизуми давно не было: до уничтожающего откровенных. Личных.  Когда говоришь, как на духу, когда то сокровенное, что стачивает железный стержень внутри, выползает наружу, открывая самые неприглядные стороны души. А ведь он вообще не любил говорить о личном – слишком гнилое у него было нутро. Ива-чан знал его, как облупленного, а это дурно пахнущее от него никогда не было скрыто, но это не делало ситуацию проще. Совсем нет. Тяжелее разве что: признаваться в собственной несовершенности он, вечно стремящийся до недостижимого, совсем не умел. Хотелось бы, кривляясь, говорить, какой он офигенный, сверкая глазами, хотелось бы с гордостью показать форму олимпийской сборной, хотелось бы рассказать о новых приемах, которые они разучили с командой, но вместо этого у него белый больничный халат да стопка незаполненных карт. Стоило, наверное, рассказать чуть глубже, что творилось внутри него, обрисовать ситуацию понятнее – Ойкава отдавал себе отчет, что его слова больше были похожи на канонаду обвинений, чем на исповедь уставшего человека, но иначе просто не получалось. Челюсть сводило, слова нормально не подбирались, и получалось лишь выдавать сухие факты. Факты, от которых никому не становилось легче, и ему самому в том числе; факты, отдающие беспомощностью и бесполезностью. Ойкава говорил, а внутренне хотелось блевануть от собственных слов – ведь каждая фраза звучала как гребанное оправдание. Ойкава говорил и чувствовал, как появляется облегчение внутри.

Это было странно – чувствовать себя так. Откровения не должны его успокаивать. Откровения не должны были звучать так жалостно. В его голове все выглядело как непреложная истина, но, стоило ей обрести форму, как ему подумалось, что глупости это. Побег. Безволие. Ему не стоило закапываться, прятать голову, словно страус, где-то в глубине. Не стоило думать, что о нем кто-то там забыл – достаточно было просто спросить. Тоору подумалось мельком, пока он рассматривал подскочившего Хаджиме, что будет удивительно, если тот его простит. Если в идиотизме, заслуженном, таком очевидном, не обвинит.

Иваизуми, слишком славный и добрый Иваизуми, видимо, за это время забыл, каким Ойкава был внутри гнилым. Не помнил, как зависть всегда стачивала Тоору изнутри. Не помнил чужого болота, что засасывало, не отпускало. Ему хотелось бы сказать, что после ухода из спорта болеть перестало. Хотелось сказать, что теперь его жизнь складывалась иначе: не было бесконечного самокопания, попыток самого себя превзойти. Но это было горькой, отдающей гнильцой, неправдой. Истина была в том, что Ойкава завидовал страшно Кагеяме, прошедшему в национальную сборную. Завидовал столь сильно, что эмоции эти, отрицательные, которые он раньше умудрялся хоть как-то выплескивать из себя в зале, сейчас уничтожали. Он ведь видел его выступление на Олимпиаде. Видел, как яркая звезда его когда-то кохая, сияла. Видел, что этот мальчишка, ребенок, смотревший на него с сияющими глазами, теперь перерос его самого и был где-то там, на вершине, которая Ойкаве Тоору уже никогда не будет подвластна. И в этом виноват был лишь только он сам, игнорировавший рекомендации спортивных врачей, считавший, что и без того справится. Мечтавший, до звезд в глазах, желающий до победы дорваться. Тоору ведь никогда не умел нажимать на паузу. Никогда не понимал, что стоит притормозить. Выдохнуть. Оценить адекватно ситуацию, а не так, как делал он, негуманно максимум из своего окружения выжимая. Забывая иногда о том, что значит настоящая команда. Ойкава все время видел перед глазами лишь огромную, закрывающую горизонт, стену, через которую он уже никогда не сможет перебраться. Но то, что было важно, что-то кроме цели, поставленной перед собой же, забывалось. И, к его стыду, до сих пор не забывалось.

Правда в том, что где-то в душе, в самой ее глубине, он все еще надеялся. Пытался найти для себя шанс: вылечить ногу, вернуться в профессиональный спорт, туда, где было его место. Туда, где он чувствовал себя комфортно. Туда, где он, пускай и не считался гением, но мог с достоинством реализоваться. Он надеялся, что терапии, которые он проходил, помогут восстановить травму, которой даже токийские врачи ставили диагноз безнадежной. Надеялся, стыдясь, что однажды сможет заглянуть в глаза Хаджиме и увидеть там настоящую, не прикрытую пеленой боли и отчаянья, гордость.

Ойкава подтянул к груди подушку, валявшуюся на диване рядом, вцепляясь в нее, словно в спасительный плот. Ива-чан подскочил, и это его несколько напугало. Словно он не ожидал такой идиотской правды – впрочем, наверняка, это действительно было так. Но, впрочем, Тоору уже все равно: правда, его правда, та скрытая, все еще не до конца рассказанная, таится где-то внутри. Хочется спросить: а где ты был? Хочется головой покачать, сволочь внутри себя включить. Не увидел. Не услышал крики, похоронным маршем доносящиеся откуда-то из груди. Тоору вот слышит. И мысленно говорит: «идиот тут не ты».  И молчит.
Подушку сжать крепче – защищаясь. Глаза опустить – не всматриваясь. Чужие, такие знакомые глаза, не рассматривая. Ойкава знает, головой понимает, что стоит только вглядеться, только начать не только видеть, но и смотреть, как он поймет. Увидит переживания, которых ему так долго не хватало. Подрагивающие нервно руки. Играющие на лице желваки. Только ему больше нравится себя обманывать. Жалостью к себе, непривычной, буквально обмазываясь. Ведь тот Тоору, которого Иваизуми когда-то знал, ни за что бы не сдался. Тот. Другой. Не нынешний он.

Ойкава слышит. И чувствует: «идиот – не ты». Чувствует – восхищение. Чувствует силу. Чужое стремление. То, чего он так и не смог достичь. Саморазвитие. Он думает, что Ива-чан, в отличие от него, смог свое призвание найти. Да и хобби новое для себя открыл – чужие татуировки опаляют болезненным откровением. Чем-то, что он пока не готов для себя открыть. Чужие мышцы, тугие, перекатывающиеся под загоревшей кожей, пугающе манят – только руку протяни. Не смотри, Тоору. Не смотри.

- Я не мог тебе сказать, - он пожимает плечами так, словно говорит о чем-то обыденном. Не о том, что бросил лучшего друга одного, не выходя на связь, словно гребанная истеричка из кинематографа. Но это было тяжело объяснять. Даже себе – причины казались наигранными, глупыми. Только Тоору упорно считал, что поступил правильно. Так нужно было, для него. Пускай он и не понял еще, куда ему двигаться теперь, но хотя бы не давил больше ненавистный, бесперспективный Токио, - а ты не смог бы помочь.

Он говорит жестче, чем Иваизуми того заслужил. Резче, чем ситуация, бьющая по обоим, словно нож, требующая понижения градуса разговора хотя бы на градус, требовала, - тогда мне никто не смог бы помочь, Ива-чан. Что бы ты мне тогда сказал, кроме «поправишься»?

Впрочем, стоит Ива-чану, нервно шагая продолжить разговор, он замолкает. Слушать Тоору умел всегда, и хотя бы это качество после травмы, разрушившей его до основания, он не потерял. Только лучше бы не умел. Лучше бы не слышал эту правду. Чужую. Бьющую в самое сердце, на клочки его разрывая.

Влюблен.

Иваизуми в него. Влюблен.

Звучит… глупо звучит. Неправильно. Словно купидон, этот толстый младенец, промахнулся, делая свой выстрел. Словно это злая шутка. Только вот, в противовес, Ойкаве резко становится понятно: значение татуировок, на которые он стеснялся поднимать взгляд, мысли дурные отгоняя. Избегание – он бы тоже так поступал. Взгляды порой непонятные, которые даже ему не удавалось расшифровать. Ужас накатывал - цунами. Тоору почувствовал, как краснеет пятнами шея. Спрятал лицо в мягком ворсе подушки, головой мотая. Не веря. Это не могло быть правдой. Просто не должно. Он не мог выбрать его.

- Ива-чан, - Ойкава растерянно прохрипел его имя куда-то в ткань подушки, впервые не зная, что ему на это сказать. Знаешь, я не замечал? Знаешь, я идиот, и все просрал? Знаешь, мне просто нужно было время, хотя бы намек, чтобы понять? – я не понимаю…

В душе – ураган. Хотелось кричать. Истерично смеяться. Подушкой придурка, завалившегося к нему без приглашения, разрушившего его привычный круговорот самобичевания, отдубасить. Тоору нервно закусил большой палец на руке, стараясь смотреть куда угодно, только не на Хаджиме. Ему нужно было подумать. Время, чтобы осознать. Чтобы в очередной раз себя слепцом пару раз обозвать.

- Ты не понимаешь, - Ойкава откинул куда-то в сторону подушку, нервно вскакивая с дивана и уходя в сторону смежной кухни, чтобы плеснуть себе немного алкоголя из запасов. На трезвую голову это не воспринималось, - я никогда не был идеальным, ты словно влюбился в гребанный образ, Ива-чан! Я всегда был завистливым, упертым бараном, а не таким, как ты меня описываешь. Ты должен был понять за то время, что меня не было, что без меня, без токсичности, тебе легче. Ты не должен был, - от бессилия Тоору пнул раздраженно кухонную тумбу, не зная, какие слова теперь подбирать. Не зная, как разговаривать, - что-то мне доказывать. Это я должен был. Я не достоин...

Он раздраженно мотнул головой, словно пытаясь таким образом отменить последнюю фразу. Это он должен был гнаться. Он должен был соответствовать, чтобы просто стоять на одной ступеньке. Просто чтобы быть рядом.

- Это я все просрал. Испортил. Не справился, не понял вовремя. Я бы..., - он не хочет говорить "я бы тебя полюбил". Не хочет говорить "ради тебя с тобою же был", -  мы бы это обсудили. Но уехать было нужно, Ива-чан, прости.

- И я уже не тот Ойкава Тоору, Хаджиме, - он опрокинул в себя стакан виски разом. Не разбавляя, позволяя крепкой жидкости обжечь горло. Словно бы смелости давая, - ты должен был понять еще когда я уехал, что все уже давно не так, как в школе. Я не тот. И просто нее соответствую самому же себе, или тебе, - Тоору махнул рукой в сторону Иваизуми, поднимая уставший взгляд, - эти татуировки уже не соответствуют человеку, которого ты знал. А я не тот, кто достоин любить тебя. Мне бы не хотелось, чтобы ты уезжал, но решай уже сам. Нужен ли тебе вот такой, истеричный, бесполезный Ойкава, который только и может, что заполнять карты, да прописывать лекарства.

Ойкава нервно рассмеялся, сжимая до белых костяшек кухонную тумбу. Думая, что, кажется, он окончательно поехал с катушек. Что Ива-чан развернется, хлопнет дверью и сделает правильно.

Он ведь сломался.

А осколки уже никогда в единое целое не собираются.

[NIC] Oikawa Tooru [/NIC]
[AVA]https://sun9-58.userapi.com/c855324/v855324125/100224/12gfzsXJzWA.jpg[/AVA]
[STA]Ива-чан...[/STA]

+1

13

Иваизуми хочется себя ущипнуть. Ущипнуть и убедиться, что он спит. Что всё это происходит не с ним, не с ними, не в столь смешных и непривычных декорациях. Он хочет причинить себе боль, отрезвляя, выдёргивая силой из этого страшного своей зацикленностью кошмара, полного разговоров. Хочет проснуться, вынырнуть из-под давящих на него тонн мутной воды, не имеющих ничего общего с той, в которой он привык тонуть в случае провалов и крушений. Всё не так. Всё совершенно не так, как он всё себе представлял. Ни причины, ни слаженная, режущая без ножа история о том, как всё было в чужой голове, ни их диалог, больше похожий на исповедь с передачей эстафеты по счёту раз-два-три, а, если не успел, то обжёгся, ни сам Ойкава. Ведь последний уж точно не должен быть таким сломанным, таким больным и может быть даже измождённым. Тоору должен сверкать, восседая на своём пьедестале, освещать путь другим, сам того не понимая.
(Хотя на самом-то деле ни черта Ойкава ему не должен, но себе-то, себе-то должен!)

И сейчас, глядя на него, пытаясь безуспешно поймать его взгляд, подмечая всегда раздражавший его жест с участием предметов интерьера, в которые он имел привычку прятаться, если ему было некомфортно, он не хотел забрать свои слова и мысли обратно, не хотел очнуться в собственном доме и не поехать его искать. Нет. Нет-нет-нет. Ему просто до одури, до крика, до желания размозжить собственную голову о ближайшую белую стену, хотелось очнуться в прошлом и не допустить всего этого. Или отмотать время назад и сделать всё иначе, не быть таким мудаком, услышать, увидеть, протянуть руку. Он хотел спасти Ойкаву от самого себя, от разбитых надежд, спеленать его, согреть, спрятать от целого мира, полного несправедливости. Он хотел бы не дать ему рухнуть, остановить его скоропостижное падение, пресечь попытку сбежать от себя, друзей и его самого. Он бы очень хотел всё исправить.
Но время беспощадная сука никогда не соглашается на обратный ход. Смеётся только в лицо, да и всё на этом. Живите с этим, ребятки. Учитесь дышать заново. Стройте себе новые воздушные замки. Делайте, что хотите, делайте, что можете и даже то, чего не можете. Но прошлого вам никто и никогда не вернёт.
И от этой мысли горько. От этой мысли к горлу подступает желчь и Хаджиме натурально мутит. Картинка делает странный прыжок, но он всё же остаётся на своих двоих и всё пытается улыбнуться, ведь это так просто. Всегда же было так просто развести уголки губ в разные сторону и смотреть так, чтобы верил, верил ему без всех этих ебучих "но". Ему, в него, в них.
Но всё меняется. И улыбки перестают быть чем-то простым и естественным.

Особенно после чистосердечного признания, что именно ему, не кому-то другому, а ему, Иваизуми Хаджиме, казалось бы, лучшему другу, почти второй половине их общей беспокойной души, Ойкава не мог сказать. И никаких тебе пояснений почему, никаких аргументов. Просто не мог. И это бьёт поддых, выбивает из лёгких воздух, заставляет нервно хватануть воздух ртом, но всё же промолчать, вопреки тому, что хочется устроить допрос с пристрастием, врезать от души, наорать, запретить скрывать такие важные вещи. И запретить, запретить, чёрт возьми, в нём сомневаться. Ведь он мог помочь. Он бы.. смог. Смог бы стать опорой, смог бы стать скалой, которая бы закрыла от всех штормов. Он бы стоял, даже когда сил бы в нём уже не было, он бы защищал и оберегал. Но, кажется, в это верил только он.
И непонятно, кто из них в самом деле ошибался больше другого.

Иваизуми, помня о собственной значимой для него гораздо больше, чем все его собственные успехи, татуировке у основании шеи и расползающемся терновнике, который сейчас как будто в самом деле проникал под кожу, впиваясь, душа и вызывая внутренние кровотечения, для себя решает, что он бы смог. Если бы всё сложилось иначе, если бы между ними не было его дурацкой постыдной, казалось бы, тайны, которая была придумана им, чтобы не разрушить всё, а сработала ровно наоборот, то всё бы получилось. Он бы выстоял. За них двоих бы выстоял, удерживая своего рушащегося вниз с ужасающей скоростью лучше друга, человека, который в самом деле был важнее целого мира. И Ойкава бы не был разрушен. Не был бы сейчас таким. Не пытался бы ему доказать, что он ничего не понимает, что недостойный тут вовсе не он. Как и идиот.
И Хаджиме бы не отсчитывал слова до вспышки его собственной раздражительности. Ведь всё это какой-то бред.

Иваизуми в самом деле не понимает, но следует за Тоору, не слишком уверенно перемещаясь и чувствуя себя придурком чуть меньше чем полностью. Он только что признался в том, что влюблён в Ойкаву, а тот говорит, что он чего-то не понимает. И это так странно. И так, чёрт возьми, не вовремя. С Хаджиме всё в порядке. Хаджиме готовил себя к тому, что ничего не получится последние лет пять. Успел пройти через все стадии принятия, даже перестал себя мысленно казнить за подобную слабость, и был совершенно обескуражен тем, что русло разговора вдруг вывернулось в другую сторону. Он ни черта не понимал в тонкостях человеческой психологии и сейчас только и делал, что медленно, но верно перегревался, чтобы в неподходящий момент вспыхнуть.
Он в самом деле ничего уже не понимает.

- Заткнись! Заткнись, Ойкава! И прекрати пороть всю эту дичь! - удар собственной руки о стену пугает даже его. Сильный удар, удар с размахом от плеча. Удар бывшего аса. Но дыры в стене нет, а сам Хаджиме сплошное решето. И их тут двух таких дырявых двое. Только ему себя совсем не жаль. Ему страшно и больно видеть Ойкаву таким. Его пугает это чужое чересчур искреннее желание сравнять себя с землёй и возвысить, господи, прости нас, идиотов, Хаджиме, которые никогда и не претендовал на роль выдающегося. Он ведь в самом деле обыкновенный и в этом его сила, прелесть, да и вообще смысл. Быть якорем для способных долететь до солнца и обжечься об него, обрекая себя на падение. Быть стеной. Быть неоспоримой поддержкой. Просто быть. И то, что он не справился - это его самое страшное преступление за всю его не то чтобы особо длинную жизнь. Но сейчас он отступать не намерен. Не верит ни одному страшному, кривому, ядовитому слову. Смотрит раздражённо, исподлобья, дышит тяжко и медленно убирает руку от стены, которая на самом деле ни в чём не виновата. Убирает её, чтобы теперь укоряюще ткнуть пальцем в недостижимую грудь Тоору. Ткнуть пальцем и снова заговорить. Некрасиво, нескладно, зато от сердца. - А теперь послушай меня. Я приехал  сюда из-за тебя и за тобой. Мне абсолютно точно не насрать, что с тобой происходит. Я отказываюсь даже повторять всё то, что ты только что произнёс. Я, чёрт возьми, люблю тебя, придурок. И это не громкие слова. И  даже, несмотря на то, что обсуждать тут, наверное, уже нечего, это просто факт, подтверждающий, что и речи быть не может, что ты там хоть как-то меня недостоин. Что это вообще за бред? Я знаю про тебя гораздо больше, чем другие люди. Я знаю про тебя много нелицеприятного и в тоже время я знаю сколько, ты просто не представляешь себе, сколько на самом деле в тебе хорошего, вдохновляющего, ты просто забыл, сколько в тебе силы, Ойкава. И все эти мои знания никогда не мешали мне тебя таким принимать. Да, я совершенно обычный  - это факт, Ойкава. Это не мешает мне жить. И не нужно, боже, пожалуйста, не нужно больше пытаться доказать мне, что это ты, чёрт возьми, меня недостоин, хорошо? Ты мой друг, Ойкава. Ты мой чёртов лучший друг на всём этом грёбанном белом свете, полном дерьма, несправедливости и вот этого всего.

Хаджим, понимая, что ему банально не хватает воздуха, прерывается на то, чтобы сделать неопределённый  жест рукой, пытаясь дать понять Ойкаве, что он думает о мире вокруг в целом. А затем делает осторожный шаг, а за ним ещё один, сокращая дистанцию между ними на итак не слишком-то большой кухне. Между ними всего какой-то шаг и целая вечность существования на слишком больших расстояниях. И это было бы забавно, не будь это для них так разрушительно.

- Никуда я не уйду. Не уеду, не сбегу. Хватит, набегался. У меня больше нет ни единой причины держаться подальше от тебя, боясь всё испортить. Всё уже разрушено, Ойкава. И, знаешь, я намерен выстроить всё заново, сделать лучше. Ты говоришь, что я не мог тебе помочь, но сейчас то могу, разве нет? Я могу быть рядом. Я буду рядом, слышишь? Пожалуйста, просто.. просто поверь в меня, хорошо? Как раньше?

Хаджиме кажется, что он прыгает в пропасть. Берёт и делает шаг в пустоту. Но всё равно не отступает и тянется вперёд, сгребая Тоору в объятия, неаккуратно наступая на свою калеченную ногу и морщась, сцепив покрепче зубы. Обнимает крепко, так как он всегда умел. Обнимает как старого-доброго друга, которого не видел вечность. Хотя почему как? Обнимает сильно и весь теряется в этом ощущении чужого тепла под своими руками.

- Мне тебя чертовски не хватало, Ойкава. Всего тебя. Без исключений, слышишь?

Он уже не орёт, не пытается расстрелять из пулемёта слов Тоору. Сдавленно шепчет, боясь спугнуть и покрепче сводит руки.
Он никуда не уйдёт.
И он обязательно сделает всё, что в его силах. И даже немножечко больше.

[NIC]Иваизуми Хаджиме[/NIC]
[STA]сдавайся[/STA]
[AVA]http://sd.uploads.ru/jdzKh.jpg[/AVA]

Отредактировано James Rogers (2019-10-30 01:51:49)

+1

14

Круг за кругом по спирали
За кольцом -
Опять кольцо,
Без конца и без начала
Вечно кружит колесо

Ругань была для них чем-то привычным, тем, чем они страдали постоянно. Почему-то так получалось, что только через агрессию удавалось показать свое беспокойство. Хоть как-то оцифровать, что не все равно. Через ругань, болючие тычки под ребра, они кричали, буквально в лицо, о том, что другой - идиот.  Впрочем, Ойкава лез с кулаками редко, да и не позволял себе бранных слов, в отличие от Ива-чана. Его метод был в другом: смотреть внимательно, исподлобья, проверяя.  В самую душу, до потаенных уголков добираясь, словами жаля, задевая чувствительное нутро. Он, пускай во многом был мудаком, заботиться умел тоже. Пускай кривобоко, пускай больше издеваясь, чем помогая, но он старался, как получалось, лишь бы достучаться, хотя бы так, через раздражение и встречную агрессию. Старался показать, что думает – тоже. Беспокоится, возможно. Тоору всегда видел, подмечал, стоило посмотреть только краем глаза, как неуверенность частенько Ива-чана сжирала.  Не такая, как у него самого, проблемы Ойкавы простым языком назывались «завистью». Какая-то иная. Хаджиме словно никак не мог взять в толк, какой он на самом деле классный. Сильный. Уверенный в себе. Он завидовал, по-хорошему так, рассудительности в чужих глазах. Стойкости духа. Умению поддержать. Только иногда не знал, как это правильно в словах обрисовать. Тоору иногда казалось, что с Ива-чаном, только с Ива-чаном, все его умение красиво разговаривать куда-то исчезало, словно и не было его никогда. Получалось не так, как планировал Ойкава – как-то коряво. А ведь хотелось сказать, что он восхищал. Помогал на ногах твердо стоять. Рядом с ним, с Хаджиме, который порой был продолжением его собственной руки, тем, кто словно делил одно сознание на двоих, Тоору стремился лучше быть. Он не скрывал свой мерзотный характер, зачем, если его читали, словно открытую книгу, но видел, что вот она, мотивация бороться. Быть лучше. Меняться. Ведь, в отличие от него, Хаджиме всегда старался. Не только в волейболе, он словно умел не зацикливаться на одном, чего так не хватало Ойкаве. И правда ведь. Восхищал.

Он и сейчас восхищал. Чертов Ива-чан, он был рядом, словно между ними и не произошло ничего. Словно не отталкивал его Тоору, словно не сбегал от него, да и от себя самого. Возмущался – привычно. Ругался – тоже. От этого ностальгического, странного ощущения, которое, как ему казалось, он уже никогда не испытает, слезы собирались в самых уголках глаз. Только вот, куда уж без только да в их запутанных отношениях, откровенность Иваизуми Ойкаву напугала. С ног сбила, наверное так. Поэтому он, не сдержавшись, в стакан алкоголя вцепился, словно надеясь хотя бы так на ногах удержаться. Не получалось. В голове совсем не укладывалось, как? Тоору отвечал, не думая практически даже, ошарашенный. Стало не важно, что он вот так позорно куда-то сбегал. Стало не важно, ему не важно, что о травме своей не рассказал – забылось как-то, хоть он и вспомнит об этом обязательно, в очередной раз коря себя за глупые, совершенно не взрослые решения, сейчас его правда это почти не волновало.  Ойкава думал только, как он мог не понять. Не заметить все подаваемые ему знаки. Сейчас, после сказанного Ива-чаном, после того, как Тоору, внутренне стесняясь, рассмотрел не скрываемую татуировку, которая словно отпечаталась в сознании, ему слишком многое резко стало понятно. То, что раньше им упорно не замечалось: мягкий, этот странный мягкий, немного смущающий взгляд, на который он сам поспешно отводил глаза; забота в школьное время, если подумать, несколько переходящая за рамки; чужая рука на затылке, аккуратно волосы перебирающая. И как только ему, человеку, вообразившему себя знатоком человеческих душ, это могло быть непонятно? Куда он смотрел, спрашивается? Почему он, тот, кого часто называли брехливым пиздюком, постеснялся вовремя открыть рот и просто попробовать использовать слова?

Сейчас собственная обида, попытки играть в беспомощность, казались чем-то неправильным. Хотелось нервно рассмеяться. Отмотать время вспять. Просто для того, чтобы надавать себе тумаков и приказать не сдаваться. Справлялся же как-то с грузом эмоционального багажа, с травмой колена в школе, правильно? Так какого хрена-то сейчас не смог разобраться? Ойкаве подумалось, что лишь по той причине, что он гребанный слабак, не способный ни на что без чужого мощного пинка. В очередной раз доказавший себе, что без волейбола в жизни он уже ни с чем не справляется.

Удар Хаджиме о стену пугает его своей резкостью и неожиданностью, и Ойкава вздрагивает против воли, слегка морщась. Удар этот, наверное, раньше бы прилетел по его дурной вихрастой голове, но сейчас, кажется, даже это не поможет. Ему ничто не поможет. Разве что колено придет в форму магическим образом, а он снова сможет безболезненно выйти на площадку, горя желанием обыграть всех и вся. Спортом живя и дыша. К цели, сверкающей золотом Олимпиады, стремясь. Но если он скажет это Ива-чану, дышащему раздражением Ива-чану, тот, наверное, за такие приколы его точно побьет. Просто Ойкаве все еще сложно понять. Принять. От слова «люблю» мутит где-то внизу живота и хочется нервно смеяться, говоря, что это, блин, не должно быть так. Не должно быть сейчас. От слова «люблю» хочется губы кусать. Улыбаться, словно пятиклассница на первом свидании, и взять все свои тупые слова и громкие заявления назад. Забыть. И тут же не забывать. Сказать «я тебя тоже», и никогда, ни под каким давлением, эти слова даже мысленно не проговаривать. Внутри водоворот – адский. Из эмоций. Страхов. Сносящая баррикады волна.

Цунами.

Тоору вздохнул, слушая, пытаясь услышать то, что говорил ему Иваизуми, поверив тому на слово – заслужил. Впился ногтями незаметно в ладони, пытаясь себя самого отрезвить.

- Ты не обычный, - он услышал слишком много из того, на что мог бы ответить канонадой контраргументов, упорно защищая то, что он чувствовал внутри, но было лишь одно, что он хотел прямо в эту секунду защитить, - я всегда тебе говорил, что ты – необычный, Ива-чан, - в душе, кажется, почти пожар. Хочется доказать. Сказать, - из всех людей мира только ты способен оставаться таким сильным, держать себя в руках, чтобы ни случилось, стоять на своем и быть уверенным в своих словах и действиях, только ты способен выковывать из себя лучшую версию себя, и это ты называешь обычностью? Хаджиме, - Ойкава взмахнул руками, хмурясь, - то, что ты приехал ко мне, за человеком, который бросил тебя одного и не отсвечивал больше года, просто потому, что переживал, говорит о многом. А я сбежал. Просто сбежал. Оставил тебя.

Голос дрогнул на последней фразе и Тоору замолк, выдыхая. Чувствуя, как идут красными пятнами скулы, но нисколько уже этого не смущаясь.

- Как мы сможем построить все заново? – тихо спросил Ойкава, все еще не совсем понимая, чего так жаждет Иваизуми. Какой мир он видит с таким сломанным другом, который не нашел выхода лучше, чем спрятаться в панцирь, не отсвечивая, а лишь засасывая себя самого на самое дно? –  я могу поверить в тебя, но почему ты все еще веришь в меня?

Впрочем, это становится уже не так важно, когда Хаджиме его обнимает. Крепко, как раньше. Как после матчей, когда руками своими он словно его от окружающего мира оберегал. Ойкава в своих ощущениях даже ненадолго потерялся – сам не понял, как же по этому чувству скучал. Горячему, даже обжигающему телу рядом. Тому, как смущает его загорелая кожа под глазами. Тоору уже понял, что для него это значит. Просто боялся, кажется, сам себе сказать. Признать, как успокаивал чужой запах. Как важно было уткнуться носом в ложбинку между шеей и плечом, головой кивая. Поражение, наконец, признавая.  В чужую спину пальцами цепляясь. Полной грудью наконец вздыхая.

- И я скучал, Ива-чан. Так скучал…

Объятия, крепкие, важные. Он бы никогда их не распускал. Стоял бы так, успокаиваясь, вечность. Просто дыша. Так не бывает в жизни, но он почему-то чувствовал, как внутри, в душе, раздробленной, сломленной, что-то собирается в целое, склеивается. Чувствовал себя полноценным. Это было странно. Это было, наконец, правильно. Он бы стоял так вечность, слушая, как глухо бьется сердце в чужой груди, игнорируя собственное смущение, усилившийся ток крови, все неприличные реакции, что сейчас ощущались фоном, игнорировались изо всех сил. Только вот он не просто так после спорта выбрал медицину. Не просто так пахал, как проклятый, найдя себе хоть какую-то отдушину после потерянной возможности попасть в национальную сборную.

- Тебе нужно поспать. Хотя бы затем, чтобы утром я нормально осмотрел твою чертову ногу, ты хромаешь, как пират, - он глухо смеется в чужое плечо и отнимает голову, смотря, наконец-то, прямиком в глаза. Надеясь, что Ива-чан увидит там то, что хотел так долго увидеть, - ложись на диван. В шкафу, - он мотнул челкой на шкаф, стоящий в углу, - возьми чистое белье и постели себе. Там же есть полотенце, если захочешь в душ. Я тоже пойду. Мне еще нужно позвонить в больницу. Возьму, наверное, завтра выходной…

Он с сожалением разорвал объятия, отходя на пару шагов, внимательным взглядом окидывая Хаджиме, пытаясь понять, какие еще команды ему еще нужно дать. И тут же подумал, что завтра. Со всем разберутся завтра. А у него уже не было никаких внутренних сил. Тоору смазано пожелал Хаджиме спокойной ночи и, потянувшись, пошел в сторону своей комнаты, надеясь упасть на кровать и заснуть крепким сном. Не просыпаясь. Только вот… Он обернулся еще раз, внимательно на шею Иваизуми всматриваясь. Прикрывая для решительности глаза. Если он справился, то и он, наверное, сможет, правильно?

- Я думаю, ты мне всегда нравился.

Щелкает тихо дверь.

Я помню, каково это было-обнимать тебя.
Я помню, каково это было-смотреть вслепую.
В твои глаза, что казались вечностью.
Как я мог забыть это?
Я никогда этого не забуду.
Я никогда не забуду тебя.

[NIC] Oikawa Tooru [/NIC]
[AVA]https://sun9-58.userapi.com/c855324/v855324125/100224/12gfzsXJzWA.jpg[/AVA]
[STA]Ива-чан...[/STA]

Отредактировано Kate Bishop (2019-10-31 00:39:57)

+1

15

Иваизуми никогда не любил эмоциональные качели, не любил и не понимал, всячески избегая подобных встрясок и уберегая себя от подобных аттракционов не хуже, чем Ойкаву от попыток умереть от инфаркта в зале, переусердствовав. Для него все эти пугающие своей скоростью скачки от радости к печали и обратно прямиком через туннель самоуничижения не были чем-то обычным, скорее из ряда вон. И единственное желание после всего - спрятаться, забиться обратно в свою раковину, дать себе время на размышления, неловко уйти от последствий собственной исповеди, подождать пока хотя бы в его голове всё устаканится. Ведь ему гораздо привычнее стоять на земле обеими ногами и просто делать шаг вперёд, когда будет готов или когда внутренний таймер истошно завопит, требуя от него каких-то действий. И снова,  а потом ещё, и так шаг за шагом продвигаться к намеченному, раскручивая последовательно клубок из мыслей и чувств, чётко зная, что должно его ждать за следующим поворотом, держа руку на пульсе и не позволяя эмоциям брать верх, ловко запирая их в шкафу до поры до времени и выпуская на расстрел по одной. Он привык так жить, а всё, что выходило за рамки обыденной картины его пугало - его бесстрашие не касалось чувств, да он и не пытался никогда, если честно, прославиться чем-то подобным. Даже в собственной влюблённости он поступал так: двигался вперёд медленно, но верно, выставляя приоритеты и обозначая точки, в которых он может позволить себе остановиться. А как усмирить отчаянно стучащее сердце он не знал. Не знал и как заново научиться дышать, ощущая себя так, как будто его сперва пропустили через мясорубку, а затем пригвоздили к земле бетонной плитой его собственных сожалений. Ему никогда не удавалось справляться с чем-то подобным - за эмоции всегда отвечал Ойкава, а Иваизуми он.. просто подхватывал и вставал стеной между своим лучшим другом и его собственными демонами, закрывая собой и не позволяя провалиться в небытие. Не врал никогда и был искренен в своих грубых чаще всего словах. Искренне обнимал, утешая, искренне рыдал, понимая, что мечта, пусть и не его, неосуществима. Справедливости ради, самым верным его мечом была искренность, а щитом - прямота.
Но сегодня система дала сбой. Все датчики внутри него сошли с ума, мигая по очереди и сводя с ума. А он сам просто не знал, что делать дальше, что говорить.
Что ему делать, если Ойкава снова ему не поверит?..
У него ведь закончились слова. Он отдал всё, что так долго хранил. А теперь был абсолютно беззащитен, раздражён и в тоже время совершенно обессилен.
Он (они) справится?

А слов ведь и впрямь нет. И хорошо ещё, что человек, за которым ему пришлось бегать и уговаривать поговорить, не ушёл на очередной виток отрицания, всего лишь снова вернулся к тому, что сам Хаджиме особенный - глупый упрямый мальчик. А у Иваизуми нет ни сил, ни желания отговаривать Ойкаву верить в то, что он какой-то там уникальный - он то знает, что это бред. Он совершенное обыкновенный. В нём нет той искры, что он видел в самом Тоору, в нём вообще нет ничего, кроме стержня, мешающего порой даже больше, чем помогающего и это по-прежнему не плохо, просто факт. У него и зависимостей то нет, кроме Ойкавы. Но спорить так глупо. Да и зачем? Совсем неважно, кем его считает Ойкава, пожалуй, Иваизуми принял бы молча даже его пренебрежение, лишь бы позволил остаться рядом. Лишь бы позволил себе помочь. Лишь бы дал ему (им) шанс. И для Хаджиме в самом деле было уже неважно, что чувства его могут быть не взаимны, что он, возможно, обречён и дальше жить вполсилы, не позволяя себе любить сильнее, чем позволят, зная наверняка, что никогда не сделает хоть что-то за что перестанет себя уважать. Это всё для него не так уж и важно. Он слишком давно с этим живёт, чтобы сейчас вдруг решить, что не готов, не сможет быть рядом и дальше.
Это тоже всё неважно.
Важен только Ойкава.

Ойкава, обнимать которого так привычно и по-прежнему трепетно. Важен этот дурак, замерший в его объятиях и затихший, переставший пытаться сбежать снова и снова. И от привычного тепла становится легче. От осознания, что не оттолкнул. И даже вопросы, правильных ответов на которые Иваизуми в самом деле не знал, не казались уже такими страшными. Казалось бы такая малость. Всего лишь объятия, которые никогда раньше не были под запретом. А на самом деле так много.
Гораздо больше, чем он мог себе замечтать ещё каких-то полчаса назад, видя как его мир, никогда не отличавшийся особым волшебством и размахом, шёл трещинами и осыпался ему на голову. И это так важно не отпускать.
Гораздо важнее, чем собственная усталость, чем разнывшаяся нога. Чем целый мир, который как будто проверял их на вшивость, а они отчаянно ему проигрывали в этой немой схватке с тем, что гораздо сильнее их.

- Как захотим - так и построим. Вдвоём мы справимся,- "вдвоём" звучит как заклинание. Пусть у Хаджиме нет чёткого плана, как и нет уверенности, что он сможет помочь, не наворотив новых глупостей, не сломав что-то ещё попутно, но он верит, что они справятся так или иначе, рано или поздно. Верит также, как в детстве верил в чудеса - свято и неоспоримо, наплевав на то, что наука и статистика против. Он просто знает, что стоит усомниться, как всё снова сломается и может быть в следующий раз он (они) очнётся слишком поздно. И ничего уже будет не исправить. - Потому что я хорошо тебя знаю, Дуракава.

Он верит в Ойкаву, потому что знает его с детства, верит потому что знает его от и до и совсем не боится его. Верит, потому что по другому не умеет. И не собирается врать ему, придумывать какие-то другие причины, выдумывать, обманывать, пытаться юлить. Всё равно он никогда не был хорош в игре слов, так к чему всё сейчас портить попытками? Иваизуми чертовски устал. И хватает его только на вот такую смешную, несуразную правду, которая вряд ли устроит Тоору. Но может быть заставит его задуматься о том, что он к себе слишком строг. Может быть.
А может быть и нет - Хаджиме уже ни в чём не уверен. Он даже не знает, что изменилось в Ойкаве за год тишины и надуманно вынужденного отшельничества. Но он обязательно узнает. Завтра, послезавтра. Мысленно он  был готов отказаться от всего и остаться здесь навсегда, если понадобится. В конце концов ему не в первый раз начинать всё с самого начала. А Ойкава того стоит, пусть сам в это и не верит.
И его "я скучал" лишнее тому подтверждение. Иваизуми, конечно, никогда не верил в родственные души, в эти девчачьи глупости, про то, что судьба не дура и дарит людям друг друга, но почему-то сейчас не сомневался в том, что с Тоору они должны идти по  жизни бок о бок, неважно кем они при этом друг другу будут - это всего лишь детали, главное вместе.

- Ладно, твоя взяла,- без Ойкавы в его руках мир незамедлительно тускнеет и снова верх берёт усталость. Ему бы в самом деле было не лишним поспать - его беспокойный сон на лестнице не помог, скорее сделал хуже. Да и на разговоры сил больше не было, он мог бы разве что простоять вот так пару часов, обнимая самого дорогого для себя человека и сожалеть, что позволил ему так долго вариться в его ужасающих своей неправдоподобностью мыслях. Но им обоим нужно поспать. Поэтому Иваизуми не спорит и послушно размыкает объятия, пусть и остаётся стоять там, где его оставил Тоору, провожая задумчивым и немного плывущим взглядом, даже не пытаясь украдкой подметить изменения или запомнить как он выглядит со спины теперь - это казалось особенно кощунственным сегодня. И как-то картинно вздрагивает в ответ на признание, даже не пытаясь скрыть своей растерянности.
Нравился. Это не про любовь, верно? Так можно сказать другу. Так можно сказать брату. Любому человеку. Хаджиме выдыхает, улыбается неуверенно и кивает, принимая чужое признание, сказанное вот так странно и может быть даже нелепо, но уж не ему судить, справедливости ради. Принимает с благодарностью, чтобы оно в самом деле не значило. Выжидает зачем-то пока Ойкава скроется за дверью, как будто тот мог бы снова сбежать, и только после этого хромает обратно в зал, чтобы достать себе постельное и устроится на диване, сняв уже наконец-то осточертевшие ему за сегодня джинсы, малодушно не посмотрев на собственную многострадальную ногу.
Всё завтра.

- - -

К собственному удивлению, Хаджиме вырубился сразу, как принял горизонтальное положение - может быть оно и к лучшему, всё равно ничего путного он бы не придумал, разглядывая потолок в чужой квартире, скорее уже окончательно бы загнался, измучил себя и попытался по-быстрому сойти с ума и как-нибудь вернуться обратно в размытые рамки нормы. И всё равно проснулся разбитым, как будто вчера целый день грузил вагоны, впрочем... впрочем, он вчера, конечно, переусердствовал во всех смыслах этого слово. Да и мысли, которые он не успел препарировать ночью, провалившись в благословенную темноту, вернулись тут же, одолевая и назойливо стучась в висках, вынуждая поморщиться от досады - чудес всё-таки не бывает, ну или случаются они не с ним - это не так уж и важно. А что. А как. Что дальше, Иваизуми, а? У Хаджиме ответов не было, как и желания вставать с дивана. Его хватило только на то, чтобы перевернуться на спину и накрыть рукой порядком уставшие от полного отсутствия режима в его жизни глаза.

Ему уже давно не шестнадцать, чтобы так измываться над собственным организмом. В конце концов он давно не подросток, чтобы так поддаваться эмоциям и выламывать себе руки собственными словами, признаниями и чистосердечными в целом, пусть так и нужно было, но вот же они последствия - голова чугунная, а тело и вовсе не хочет с ним сотрудничать. Ему бы встать, сделать зарядку, сходить в душ и продолжить биться о глухие стены крепости имени Ойкавы, но.. так не хотелось быть для него обузой, разбудить случайно или разрушить привычное утреннее одиночество. Наверное, поэтому он и остался лежать, прислушиваясь к происходящему в маленькой квартире, кое-как укрывшись одеялом и размышляя над всем, что было вчера сказано и услышано. Картинка получалась так себе. Как будто мир раскололся надвое, а скотча для того, чтобы свести края с друг другом банально не хватало. Боже, ему вчера хватило духу признаться. Чёрт возьми! Вчера ему было почти не страшно, так отчаянно хотелось достучаться до Тоору, что всё остальное он просто задвинул на задний план. А сейчас уже было не по себе. Что ещё между ними теперь измениться? А главное.. он вообще пробовал думать, прежде чем говорить?

Нет-нет, ему не хотелось забрать обратно ни единого слова. Это всё было правдой. Его правдой. И вчера всё это говорил именно он, оголяя себя снимая доспехи и складывая у чужих ног. Он же сверкал своими многозначительными, чересчур личными татуировками. Это он орал, требовал чего-то, говорил, говорил, говорил, бил по стенам, злился и обнимал как в последний раз, может быть чересчур крепко, стремясь стать как можно ближе. Ну и почему теперь так хочется уложить подушку на лицр и завыть в неё?
Хаджиме вздохнул ещё раз, сам себе мысленно поставил диагноз: кретин и не лечится, а затем непривычно тяжело сел на диване, всё ещё по привычке кутаясь в одеяло и с тоской глядя на собственную одежду, лежащую не особо аккуратно неподалёку, изрядно пострадавшую от долгой дороги и глупого падения. В принципе у него был рюкзак с запасными вещами, но он в самом деле не помнил, приносил ли его сюда.

- Доброе утро, идиот.

Собственный хриплый немного шёпот со вполне справедливым обращением к самому себе отрезвлял получше холодного душа. Он в самом деле не спит. И это он вчера признавался в любви и обещал, что не бросит. Он, конечно, не бросит. Но что со всем этим делать пока решительно не знал, да он вообще никогда не знал, что с этим делать, просто никогда не сомневался, что бросать Ойкаву, разбегаться с ним из-за собственной влюблённости, потому что вот такой он, не хочет ни при каких условиях, за последние пять лет он даже морально подготовил себя к тому, чтобы искренне улыбаться на свадьбе Тоору, если тот позовёт. Но что делать, если вдруг хватит духу рассказать свою самую страшную и, может быть, самую глупую тайну на свете не придумал. Потому что не планировал признаваться, если честно, он ехал сюда не за тем, чтобы душу облегчить, а ради Ойкавы. Ну а импровизация вообще не его конёк. И груза на плечах после их вечера исповедей меньше не стало, да и плита собственных сожалений не свалилась с груди, по-прежнему мешая дышать ровно и полной грудью, пусть и метафорически.
Смотреть в глаза Ойкаве было тупо.. страшно что ли. Неловко может? Иваизуми запутался.

Ты мне всегда нравился.

Чужое недопризнание ножом по сердцу. Хаджиме показалось, что он даже перестал дышать, вспомнив. Снова подумал, что идиот и сделал вдох.
Как же всё сложно. Непонятно. А на душе всё равно теплее, чем было до приезда в этот странный маленький городок.
Оно того и стоило. И это самое важное.

[NIC]Иваизуми Хаджиме[/NIC]
[STA]сдавайся[/STA]
[AVA]http://sd.uploads.ru/jdzKh.jpg[/AVA]
[SGN]  [/SGN]

0

16

Тоору подумал, что он – конченный эгоист. Ублюдок. Из тех, кто прячут голову в песок, закутываются в ракушку, лишь бы не встречаться лицом к лицу с проблемами. Лишь бы кто-то справился со всем дерьмом, что сваливалось на него, как-то без его же участия. Ойкава привык бороться только за волейбол. И то, как показала практика, не до конца. Не так, как нужно было вкладываться. Боролся, чтобы сломаться. Боролся, чтобы остаться у разбитого корыта. Боролся, чтобы смотреть на яростное лицо Тобио-чана, практически в первый же взрослый сезон попавший на Олимпиаду. Это было такое несправедливое блядство, что хотелось кричать. Во весь  голос, срывая связки, чтобы боль, перемешанная с раздражением и отчаяньем, вместе с криком этим вылетела куда-то далеко-далеко, в бескрайнее синее небо. У Тоору вместо заветной Олимпиады, да даже если не Олимпиады, то хотя бы игры за любимый аргентинский клуб, в который он мечтал попасть с детства, была съемная квартирка где-то в самой глуши Японии, бегство, совершенно унизительное, подлое и несправедливо, такое детское, что от осознания того, в какое положение он же поставил своих друзей, родителей и Ива-чана, его начинало мутить.

Ойкава выдохнул. Прижался спиной к двери, пытаясь хоть немного успокоиться – коленки тряслись, что ровно стоять категорически не получалось. Он совершил много всего. Слишком много глупых поступков, необдуманных, совершенных на эмоциях, в каком-то депрессивном запале. И не спешил со всей кашей, что наварил собственноручно, разбираться. Как всегда – довел ситуацию до того состояния, когда контролировать не получалось. Когда кто-то другой, кто не он, кто сильнее, умнее, лучше по всем статьям, берет происходящее в свои руки. Словно он ребенок, беспомощный мальчишка, за которым нужен глаз да глаз. И, по правде говоря, кажется именно так оно и было. Иваизуми всегда был такой: словно чувствовал, когда нужно брать дело в свои руки, становился стеной, каменной горой, что закрывал его от остального мира, что вытаскивал из водоворота мыслей в его собственной голове, помогая вновь найти верный путь. Тоору понимал, что поступил по отношению к Хаджиме как настоящая мразь. Он поморщился – хотелось рычать, ломать вещи, закурить в конце концов, но он позволил себе только впиться ногтями в мокрые от нервного пота ладони, чтобы боль хоть как-то отрезвляла, и рассеянным взглядом осматривать собственную комнату, чутко вслушиваясь в шуршания, что раздавались из гостиной, пока Ива-чан готовился ко сну. Только в момент, когда скрипнул диван – и зачем он замер истуканом, спрашивается, словно испуганное животное – Ойкава отмер, подхромав к окну, чтобы опустить жалюзи. Бардак в собственной комнате не мешал ему ориентироваться в кромешной темноте – включать свет не хотелось, - он уже попривык к разбросанным вещам, хотя в школе Тоору никогда не позволял себе беспорядка. Сейчас же работа в больнице высасывала из него все силы. Да и желания как-то не было. Его уже в принципе мало на что хватало. Сейчас он справился только с тем, чтобы стянуть опостылевшую за день рабочую форму, швырнуть ее куда-то в сторону стула, и без того заваленного вещами, и залезть кое как в мягкую домашнюю футболку, которую он тысячу лет назад купил на одной из распродаж: она даже выцвела пятнами, настолько была изношенной и старой.

Тоору упал в ворох из одеял, зарываясь в них с головой, словно в безопасное гнездо. Кромешная тьма в комнате создавала какую-то иллюзию безопасности, берлоги, в которой ему хорошо и спокойно – казалось бы, он у себя дома, казалось бы, самое страшное позади. Но Ойкава знал – все демоны в его голове. Знал, что он еще долго не сможет уснуть, анализируя каждое свое слово, перекатывая их на языке, коря себя бесконечно за куцые, словно обглоданные слова, практически лишенные смысла, не поясняющие ничего, только заводящие в тупик. Он в очередной раз начнет зарывать себя в могилу из самокопания и ненависти, ровно до тех пор, пока не наступит утро, а перед глазами не появится Хаджиме. Хаджиме, каждое слово которого у Ойкавы отложилось в голове. Хаджиме, которого он, Тоору, знал лучше, чем себя. Хаджиме, который, как и прежде, что открытая книга – только глянь, а внутреннее, вот оно, на самой поверхности, только дотянись.  Хаджиме, что примчался из яркого, мерцающего Токио, что откинул свои желания, приехал сюда, в деревню в глубинке Японии, только ради того, чтобы посмотреть Ойкаве в глаза. Сказать, что он рядом. Вернуть то, что было раньше. Ойкава нервно облизнул сухие губы, думая о том, насколько сильно он проебался со своими решениями, в которых не было и толики смысла. Он должен был додуматься поговорить, а не сбегать. Должен был вести себя как разумный взрослый человек, но, как оказалось, он совершенно не вырос – остался на уровне развития где-то там, на уровне средней школы, когда на эмоциях разбил Тобио-чану нос. Хаджиме, как и всегда, был на шаг впереди – и это смущало и немного пугало. То, что жило в Ива-чане долгие годы и было осознанно, он предпочитал игнорировать, как игнорировал вокруг себя все, что не укладывалось в его мировоззрение. В его, Ойкавы, мире, все разрушилось после травмы, и вместо того, чтобы научиться жить дальше, он предпочел сбежать, закапываясь в жалость к себе, словно в одеяло, вспоминая
Иваидзуми лишь как прекрасный, запретный образ из прошлого.

Он такой мудак, если подумать. Тоору не знал, не хотеть знать, что будет дальше. Что говорить и что делать, чтобы искупить свою вину: он считал и был уверен, что мнение это правильное, что во всей этой случившийся неразберихе, в травмах, полученных Ива-чаном этим вечером, виноват он сам.  В том, что так долго был слеп к собственным чувствам, игнорируя их существование, интерпретируя их как угодно, но не так, как было нужно – всегда у него так, что без пинка, пускай и не запланированного, он упорно игнорировал то, что у него под носом.

Он игнорировал, что любит Хаджиме – это ведь было столь очевидно, что даже не смешно; игнорировал, что кто-то будет думать о нем, когда сбегал; игнорировал тот факт, плавающий на поверхности, что от его исчезновения лучше никому, включая его самого не станет. Ойкава Тоору – главный мудак и идиот тысячелетия, и больше тут сказать нечего. Он заснул с мыслями о том, что исправлять это дерьмо будет в миллион раз сложнее, чем заваривать – а от этого на душе становилось еще гаже. Пускай и каждое слово Хаджиме, каждый взгляд, его объятия и татуировки обжигали сердце, заставляя его биться быстрее.

~

Ойкава проснулся без будильника – это было удивительно. Просыпался он всегда тяжело, раскачиваясь по полчаса, а после не функционируя без кофе или пробежки, которые сейчас, пока колено еще не прошло нормально, были под запретом. Он нервно перекатился на живот, подгребая рукой в сторону телефона, пытаясь осознать, который час, чтобы следом написать сообщение начальству о том, что по семейным обстоятельствам берет несколько выходных. Ему нужно было немного притормозить: даже если Хаджиме уедет сегодня или когда он планировал, Тоору хотелось немного подумать о том, что делать дальше. В бегстве смысла не было, как и в том, чтобы осознано заточать себя в клетке. Но возвращаться не хотелось – у него уже не было ни цели, ни мечты, так что нынешняя жизнь подходила Ойкаве по всем параметрам. Но совершенно не подходила Иваидзуми, в котором всегда энергии хватало на десятерых. В любом случае, решать это он будет после: сейчас Тоору заставил себя выползти с кровати и, не открывая окна, выйти в гостиную, чтобы тут же столкнуться взглядом с Хаджиме. Ойкава почувствовал, как к щекам приливает жар – смущение и неловкость от всего, что он наговорил накануне, не отпускали, а только усилились. Хотелось смущенно схватить то ли подушку, то ли Иваидзуми, убеждая его, что он ни в чем не виноват. Но вместо этого, всего того смущающего, Тоору просто улыбнулся, смотря Ива-чану прямо в глаза.

- Доброе. Как твое самочувствие? Мне стоит осмотреть твои травмы? И кофе будешь? – он зачастил, как обычно, словно ничего не произошло, скрываясь на минуту в ванной, чтобы отлить и почистить зубы, а после тут же шмыгнул на смешную с гостиной кухню, включая чайник и ставя на плиту турку. Такая суета, обычная, утренняя, позволяла ему немного переключиться. Но, в отличие от вчерашнего дня, сейчас он не пытался уйти от разговора, а просто занимался делами, которые были в приоритете, - ты будешь есть? У меня появилась дурная привычка не завтракать, так что я позже, - Ойкава заглянул в холодильник, критическим взглядом окидывая полки и решая сделать обычный яичный рулет с мисо супом, потому что на большее он явно не был способен.

- Ива-чан, - Тоору начал будничным тоном, разбивая яйца и мешая их в плошке, решив для себя, что нужно сразу поставить точку хотя бы в одном и тысячи вопросов, на которые он не соизволил ответить хотя бы сколько-то нормально, - я не отказываюсь от своих слов. Ты мне нравишься. Как мужчина, - он кинул внимательный и серьезный взгляд на Иваидзуми, ни капли не смущаясь того, что стоял к нему задницей, как и того, что вел разговор вот так, по-дебильному, - это просто одна из сотен вещей, которые я как обычно игнорировал. Но я, ух, - Ойкава вздохнул тяжело, - ладно, как насчет того, что ты поешь сначала, а потом поговорим? Мне как-то…

Он не продолжил, а только передернул плечами, продолжая машинально готовить еду, боясь даже повернуться – щеки краснели. В голове же набатом бил страх. Он не знал, как отреагирует Иваидзуми на то, что он, придурок, доставивший столько проблем, еще и не готов сбегать из своего уютного гнездышка, чтобы жить нормально. Ему было страшно уезжать. Но еще страшнее было от мысли о том, что Хаджиме может его оставить. Опять. И уже в этот раз это будет только его вина.

[NIC] Oikawa Tooru [/NIC]
[AVA]https://sun9-58.userapi.com/c855324/v855324125/100224/12gfzsXJzWA.jpg[/AVA]
[STA]Ива-чан...[/STA]

+1


Вы здесь » Marvelbreak » Альтернатива » в первый раз я запел про любовь


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC