ОБЪЯВЛЕНИЯ
АВАТАРИЗАЦИЯ
ПОИСК СОИГРОКОВ
Таймлайн
ОТСУТСТВИЕ / УХОД
ВОПРОСЫ К АДМИНАМ
В игре: Мидгард вновь обрел свободу от "инопланетных захватчиков"! Асов сейчас занимает другое: участившееся появление симбиотов и заговор, зреющий в Золотом дворце...

Marvelbreak

Объявление

мувиверс    |    NC-17    |    эпизоды    |     06.2017 - 08.2017

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Marvelbreak » Альтернатива » чего ты злишься, Малыш Мо?


чего ты злишься, Малыш Мо?

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

[epi]Не смей откусывать мне руку по локоть, дорогой! well, no
Мо Гуань Шань, Хэ Тянь
http://s3.uploads.ru/NCq62.png
Описание эпизода в трех словах: "Слышь? Пошел нах!"
NB! у нас тут китайские (нонсенс) пидарочки, маты и ругань, пистолетики и попытки флирта с заплетанием косичек на ночь[/epi]

[NIC] Гуань Шань [/NIC]
[AVA]http://s8.uploads.ru/Q0mTK.jpg[/AVA]
[STA]б л я[/STA]

+2

2

Мать упахивалась на работе, пока он, говнюк, вел себя как последний уебок. Заваливал тесты в школе и даже не пытался быть образцово-показательным учеником. Разве что занятия не пропускал, да и то нарывался на взыскания столь часто, что учителя сами устали вызванивать единственного родителя, в надежде, что она сможет образумить недостойного сына. Только сам сын себя недостойным не считал. Мо Гуань Шань в принципе давно понял, что школа – дерьмо. Весь этот сучий социум, попытки попасть в крутую компанию, закадрить девчонку посимпатичнее, ну или чем там занимались его одноклассники ровесники, живущие нормальной жизнью, не стоят его времени. Как не стоили и попытки стать членом банды, которая обещала хорошие деньжата – прокатят и не почешутся, словно так и нужно. Урок был болезненный, не заживший, и рука до сих пор дергалась почесать эфемерно болящие мочки. Нужда в деньгах меньше не стала, что бесило неимоверно, до звезд под закрытыми веками, до нервно сжатых кулаков и крошащихся в пыль зубов. Забрать бы документы из школы и пойти грузчиком на полную ставку, да мама не позволяла. Молила – доучись. Говорила, что все хорошо, она возьмет еще подработку. Его мама, чудесная, замечательная мама, почему-то верила, что сын сможет пойти по стопам отца. С его талантом к готовке, умением придумать новые рецепты словно бы из воздуха, она, наверное, тайком мечтала, что ее Гуань Шань откроет свой ресторанчик. Она вообще была оптимисткой, какой-то неправильно позитивной, учитывая сложившуюся в их семье ситуацию. К отцу на свидания ходила так, словно это одно из самых важных событий в ее жизни, да и сына настраивала. Он не противился. Семья, пускай такая разбитая, изломанная, сброшенная в бездну – последнее, что у него осталось. Вопреки всему, что о нем говорили, о чем судачили за спиной об отце – он не слушал и предпочитал не слышать. Плевать. Уже плевать. Пусть говорят, что хотят, лишь бы не доебывались. Правда ведь мало кого интересовала. Лишь бы нападать, словно коршуны на падаль, на тех, кто послабее, кто изломан изнутри, чтобы всковырнуть глубже, вытянуть на свет, полюбоваться под микроскопом, а после небрежно запихать обратно. 

Доверие к людям давно отдавало звоном разбитой посуды, похоронным пением разлетевшихся на осколки бокалов. Кровью и криками. Визгами шин полицейских машин. Подставой оттуда, где не ждали. Гуань Шань огрызается на любые попытки втереться ему в доверие – нахрен это, люди не умеют дружить. Хмурится, матерится направо и налево – защищается, наверное. Люди говорят – а, да этот тот рыжий хулиган. Люди от него ничего не ждут.  Удобно, если честно. Сделай вид, что ты говнюк, тогда тебя не тронут. Оборви все связи добровольно, чтобы не было так больно, как тогда. Чтобы не снился отец, закованный в наручники, по вине хорошего друга, или кем там ему приходился тот подставивший уебок, ему уже давно все равно. Окружи себя репутацией заморыша, дикого пса, которого давно пора усыпить и выбросить на свалку, лишь бы лишний раз не создавать себе проблем. У Гуань Шаня нет друзей – шатал он это понятие во все дыры. У него есть товарищи. Так, пара-тройка ребят, с которыми можно выпустить пар на кучке слабаков, решивших, как и он, выяснить, кто круче. Это не обязательно, ведь всегда можно отдаваться работе, но он уже иначе не может. Агрессия кипит в крови, кружит голову, пеленой застилает глаза. Вынужденная, воспитанная черта характера, которая помогала в детстве, когда тот, кто первый врезал, становился авторитетом. Будь первым, пырни ножом в малейшую слабость, пока не укололи тебя. Держись один, запирай все в себе, чтобы не словить ответкой по роже – жизненное кредо, полученное после бесконечных драк по подворотням. Он привык. Любые отклонения от его привычной реальности воспринимаются как посягательство на личное пространство, тотальное издевательство. Гуань Шань защищается с упорством человека, для которого собственная гордость и лицо – единственное, что он в силах защитить. Только вот этим ебанутым плевать. Срать они хотели на его потребности – лезут, когда не просят, обнимаются, суки такие, словно они друзья. А его спросить забыли? Камня по ебалу им было мало?

Хэ Тянь говорит «не держи в себе». Хэ Тянь и эта его шайка долбоебов, с поразительным упорством лезущих в его личное пространство, словно пытаются всковырнуть защитный кокон, но Гуань Шань не позволяет. На кой черт ему эти друзья-товарищи – сомнительное удовольствие, которое не приносит даже лишней сотки, если не считать подачки уебка, который перепутал его с личной горничной, зато унижения и проблем столько, что становилось тяжело дышать. Зря он тогда нарвался на бессмысленную драку – гордость взыграла, которой, несмотря ни на что, было слишком дохрена, чтобы адекватно мыслить. Но кто мог предсказать, что Хэ Тянь окажется ему не по зубам. С его тяжелым взглядом, убивающей аурой и каменным кулаком, прилетающим в живот, стоило только гаркнуть на него чуть серьезнее, чем обычно. Откуда он мог знать, что в очередной раз встретит человека, против которого сможет поставить только свой дерьмовый характер, вызывающий у того лишь какой-то задор? Откуда он мог знать, что коленки будут подгибаться от страха, который он будет засовывать на затворки сознания, лишь бы в очередной раз не облажаться? Хэ Тянь хуев мудак, сплошная блядская проблема, красная тряпка для быка, на которую не реагировать бы, да только не получается.

Он смотрит на них, этих смеющихся ублюдков, не знающих проблем, и морщится, не скрываясь. Кривит недовольно лицо, мысленно считая все проебанные подработки, которые он мог взять вместо этих тупых тусовок. Эти-то могут позволить себе не думать о кредитах, набранных родителями, чтобы элементарно выжить. Эти могут купить новую лимитку игры, о которой писали в журналах, чтобы поиграть денёк и забросить. Они не мечтают вечерами о гитаре, на которую не хватит в ближайшие лет пять, а покупают ее сразу же, наверное, словно бы он знал, сколько денег в их пухлых кошельках. Наверное, дохера. Гуань Шань сбрасывает назойливые звонки, игнорирует попытки стать к себе ближе, морщится на идиотские посещения в больнице - не усралась ему такая поддержка, пока он о ней не просил лично. Только на телефон косится с неверием, сверяя время на телефоне. Он не беспокоится о Хэ Тяне - нахуй надо, его не ебет, с какого хера этот мудозвон укатил заграницу и пропал почти на неделю, не передав своим "друзьяшкам", поставив только лишь его в известность. Поебать ему, ясно? Он не сказал блядское спасибо - и вот это единственное, что его реально беспокоит.

Гуань Шань мог быть уебком, прогульщиком, местным гопником - да кем угодно, как ни назови, а дурная натура останется на самой поверхности, даже выискивать не нужно. Только при всех своих недостатках он прекрасно умел платить по счетам, даже если его мнения условно не спрашивали, как и в этот раз. Ребра болят, заживая, но для Гуань Шаня это боль подобна успокоению. Напоминанию. Вот что бывает, когда влезаешь не туда. Желтым треугольником, надписью "не лезь - убьет". Хэ Тянь его убивает. Своей деланной откровенностью, нарочитой дружелюбностью, неприкрытым собственничеством. Он не понимает. С какого хера заслужил такое отношение, когда их отношения превратились с "приготовь пожрать, вот бабло" в "я устал и хочу поспать, ясно?". Он не понимает, почему чужая рука так непозволительно рядом. Ему все еще не нужны друзья-товарищи. Он считает последние деньги, оставшиеся с зарплаты, помогает ночами матери.

Дружба, любовь-хуевь, вот это все - не для него, ясно?

- На кой хер, ты, уебок, притащил меня сюда? - пот катится градом после работы, майка противно липнет к спине, от него самого пиздецки пованивает. Последняя подработка, пускай и усилиями Хэ Тяня, выпила из него все соки. Жрать хотелось неимоверно, как и поссать да лечь спать. Это все было привычно. Поработал - в койку, и так до завтра. В привычную систему координат не вписывался элитный ресторан в сияющих лампочках. Блять. Эфемерно звенит посуда и Гуань Шань выдыхает зубы сквозь стиснутые зубы.

- Блять, ты ответишь, отпусти мою руку, сука, - маты - нервное. Он не должен быть здесь, он не хочет, совершенно точно не хочет быть здесь. Зажравшийся ублюдок. Папенькин сынок, - мы можем пойти в раменную?

Пойми, ты, уебок, читающий людей как книгу. Или он сдохнет прямо здесь.

[NIC] Гуань Шань [/NIC]
[AVA]http://s8.uploads.ru/Q0mTK.jpg[/AVA]
[STA]б л я[/STA]

+1

3

У Хэ Тяня есть всё: деньги, уважение, внешность, ум, красивая жизнь. И в тоже время у него нет ровным счётом ничего. Возможно, это такая закономерность: вот тебе, мой дорогой, всё, о чём мечтают люди, но взамен я заберу у тебя тепло материнских объятий, заберу у тебя саму мысль, что семья - это что-то хорошее. Взамен я отберу у тебя ощущение, что людей нельзя купить. Отберу у тебя даже уверенность, что ты в самом деле чертовски хорош, нет, даже не так, пусть у тебя останется чувство превосходства над другими - так веселее, но бок о бок с ним всегда будет идти сжирающая тебя по миллиметру изнутри пустота, которую тебе никогда не заполнить ни деньгами, ни лживыми отношениям, ни даже какими-то громкими поступками - она с тобой навсегда. И всё это достанется тебе просто так. И плевать, что ты не просил. Плевать, что ты может быть предпочёл что-то другое. Это волнует только тебя, так что заткнись и молча довольствуйся тем, что тебе дано.
У Хэ ощущение, что его где-то знатно наебали. Ну, знаете, все вокруг бредят роскошным домом, личной квартирой, отданной уехавшим, чёрт его знает куда, дядюшкой, хотя Хэ готов дать руку на отсечение, что квартиру прикупил отец, для которого даже мысль, что сын будет тусоваться в каком-то клоповнике был неприемлемой. Его ровесники буквально живут мыслями о самостоятельной жизни, которую бы спонсировали предки, чтобы жить уже наконец-то на всю катушку без ограничений и дурацких правил. А Хэ от своей свободы как-то ровно. Ему так сложно найти хоть что-то, что могло бы зацепить, ну или кого-то. Все эти случайные лица, стайка смотрящих ему в рот девиц - всё не то. Не то и не так. Ему кажется, что его лишили чего-то важного. Как в той сказке про Кая и Герду. Он, конечно же, был Каем. А вот доброй девочки, что неслась бы сквозь метели и невзгоды спасти его от самого себя не завезли. Расстроен ли он этим фактом? Навряд ли. Но это всё же повод задуматься.

Впрочем, он старался не думать. Жил как на автопилоте, красиво улыбаясь, радуя учителей своей успеваемостью и всё смотрел по сторонам, молчаливо выискивая в кого бы вцепиться хваткой бульдога и уже не отпускать - это желание сугубо иррациональное и никогда не выставлялось как смысл жизни. Два странных идиота, вдруг ставших его частой компанией - случайность. Но ему нравится. За годы так называемой хорошей и сытой жизни Хэ научился видеть, кто смотрит в его кошелёк, а кто мимо. Этим клоунам было, в общем-то, насрать, где он, что он, а главное в их глазах не читалось ни тупого восхищения, причиной которого был исключительно напускной блеск красивой фигурки с его именем, ни желания поиметь с него хоть что-то. Вместо это они обоюдно как-то невзначай развлекали друг друга жёсткими порой шутками, тупыми, в общем-то, поступками, игрой в мяч не на жизнь, а насмерть - этого было более чем достаточно, чтобы не чувствовать себя пустышкой.
Хэ, в общем-то, никогда и не страдал от звёздной болезни. Да, он всегда знал, что если он вдруг захочет, то получит всё что угодно, а то, до чего не сможет дотянуться сам, получит, если подберёт правильные слова и вступит в переговоры с отцом. Он всегда знал, что если ему понадобится, он подгребёт под себя любого. Он правда мог. В нём от золотого мальчика только лоск и деньги, которые он никогда не считал. Его брат не воспитывал как принца. Если пораскинуть мозгами, то странного, дикого какого-то благородства в нём больше, чем в тех, кто кичился своими маленькими подвигами.
Если назвал кого-то своим - защищай.
Если обещал что-то - сделай.
Если тебя зовут Хэ Тянем - соответствуй, сукин ты сын.
И он соответствовал.

Всю жизнь только и делал, что соответствовал, ювелирно уворачиваясь от семьи, но никогда не забывая чей он сын, чей брат и что не за горами вступление в семейный бизнес, мало похожий на содержание милой пекарни. Это было очень просто. Никаких взысканий - он примерный сын и очень умный молодой человек, который не должен разочаровывать отца. Никаких левых подработок, позорящих их - тебе не для того выделяются деньги, да и зачем зря напрягаться, если есть возможность получить всё, что нужно и даже то, что не особо хочется? Никаких попыток пойти по кривой дорожке - Хэ всегда знал, что брат приглядывает за ним и за подобные фортели ему отвечать перед ним, а это даже звучало как плохая идея, да и в чём кайф? Хэ всё это не интересно. У него ведь и так всё есть, так зачем лезть туда, куда не просят, когда внутри ничего не горит? Ради сомнительного опыта? Смешно.
Гораздо проще соответствовать, чтобы иметь возможность показать характер там и тогда, когда ему это в самом деле будет нужно. Именно поэтому он живёт отдельно, пусть и не без надоевшего чувства пустоты внутри, впрочем от него он бы не смог сбежать и в огромном доме, полном охраны и прислуги. Именно поэтому он всегда уверен в том, что если нужно будет, он защитит себя, этих придурков, которые запали в душу, и вот того странного рыжего парня, который готовил как бог, а быковал как бессмертный. Вот и всё. Холодный расчёт. Хэ в самом деле очень сообразительный молодой человек.

В доме его всегда было тихо и одиноко - это плата за независимость, впрочем в своей семье он чувствовал себя иначе только когда-то очень давно в детстве, надёжно прикрытый братом, но это было давно и не в счёт - сейчас всё равно не так. Тем более, что сейчас в его доме бывает на удивление тепло, но только когда приходит рычащий на любой его даже самый невинный вопрос малыш Мо.
Хэ не испытывал чувства вины за то, как он заманил того к себе в своё настоящее без прикрас и блеска. Математика простая: Мо нужны деньги, а Хэ зачем-то нужен Мо и его непривычная живость. Он так и не сформулировал для себя, почему докопался до пацана, которому и так несладко жилось - сперва вроде было просто забавно, так, под руку попался, а потом всё как-то пальцы, мёртвой хваткой вцепившиеся в чужой ворот, не разжимались. Впрочем, это ложь. Нехорошо врать себе, Хэ - с этим отлично справляются другие.

Рыжий пацан зацепил свое неуёмной дерзостью и нежеланием стелиться. Засел где-то между печенью и лёгкими своими резкими ответами, за которые огребал нещадно - Хэ не простой смертный, которому можно хамить как в последний раз. Засел внутри и всё продолжал рыпаться, отрицая, что встрял. Тяню было интересно. Правда интересно, как долго жертве его безмерного любопытства ещё будет хватать упрямства орать на него, рваться на свободу и всё равно возвращаться, пусть и под конвоем. Впрочем, покорности Хэ не нужно. У него всё просто. Есть его люди, а есть все прочие. За своих можно влезть в круг, криво ухмыляясь и идя с пустыми руками против психа с ножом - брат отлично научил его нести ответственность. Ради этого рыжего не особо благодарного, к сожалению, уебка можно даже пережить встречу с отцом.
У Хэ есть парочка вопросов к себе. И ещё миллион к рыжему засранцу, так красиво опрокидывающему любую его попытку перестать быть мудаком классическим. Впрочем, его воля. Хэ несложно тащить его куда-то силой - это что-то вроде приручения, но не пряником, а исключительно кнутом, деньгами и собственный железным и непоколебимым "я так хочу".
Ему хочется, чтобы Мо перестал смотреть исподлобья.
Ему хочется, чтобы Мо перестал скалиться в ответ.
Ему хочется протягивать раскрытую ладонь и не чувствовать чужих зубов, вгрызающихся в плоть.
А значит так будет.

Хэ Тянь, кажется, не слабо так встрял со своим казалось бы исключительно научным интересом по началу. Влип. И понял это, когда вломился в дом Мо и просто рухнул в его постель, сгребя его в свои объятия. Ведь не домой поехал, туда где пусто. К Мо. К его уставшей матери, к его смешной растерянности и неумению бросить в парадной даже надоевшего уебка в лице Хэ, вопреки всем его агрессивным попыткам показать, что никто ему не всрался - ему, мол, не до них, очень занят, перезвоните позже. Себе бы не врал. Поехал туда по возвращению, где ему нестрашно засыпать. Смешно? Не слишком. Но зато очень глупо.
Привязанности - глупость. Ведь его щенка всегда может придушить кто-то кто сильнее. Или уже не может?
Хэ криво усмехается и подталкивает Мо в спину, игнорируя его недовольство. В раменную он хочет.

- Если бы могли пойти в раменную - мы  бы пошли туда. Чем ты недоволен? Урчание твоего желудка слышно за километр. Я угощаю,- Хэ нехорошо щурится, всем своим видом давая понять, что он так хочет, а значит так будет. Вот только.. Вот только с Мо что-то не так. Хэ смотрит в его лицо, слушает его вполуха и отчётливо понимает, что тот нервничает не как обычно. Малыш Мо он ведь не девица, чтобы ломаться. Он гораздо хуже - шипит вечно, рычит и всё пытается скрыть, что внутри что-то надломалось, что внутри что-то пошло по пизде. Но Хэ не понимает что.
Ему хочется и колется. У него глаза горят от мысли, что скорлупу можно вскрыть, а тело рыжего препарировать, но может быть пора остановиться? Мо выглядит откровенно плохо, Хэ отмахивается от вездесущего персонала, переступая так, чтобы оказаться перед лицом своей жертвы и смотрит цепко. Внимательно. В нём сочувствия и сопереживания ни на йоту - не научен. Есть только "хочу" и "надо". Но вообще то срать он хотел на еду в этом пафосном ресторане - он хотел невзначай накормить этого талантливого повара без достойной его способностей кухни вкусными блюдами, в которых скрыты сотни ароматов и тонкостей. Но какой в этом смысл, если тот зелёный, как трава и даже, кажется, трясётся?
Никакого удовольствия.

Что же ты скрываешь, малыш Мо? О чём опять пытаешься молчать? Хэ ведь всё видит. Хэ чует страх. Хэ может на глаз определить в скольких местах сломан человек перед ним. Мо - один сплошной перелом и никогда не заживающие раны. И Хэ совсем не хочет, чтобы тот сломался окончательно - ему не нравятся сломанные игрушки. Он бывает удивительно жесток. Бьёт больно. Бьёт так, чтобы сразу забыл все свои "отъебись от меня,  уебок" - Хэ добрым словом обвораживать не научен. Всё, что он умеет - давить и делать то, что нужно, когда начинаются какие-то проблемы. Себя не жалко. Перед глазами несчастный щенок в пене бурной реки и спина брата. Хэ давно не хнычет, когда ему страшно. И никогда не отступает. Но сейчас сомневается.
И всё же тянет Мо к столу, садится сам, а затем наблюдает со сложным лицом, как его собственность сбегает с праздника. Собственность с характером. Недовольно сообщает миру, что Мо - неблагодарный уебок и идёт следом, потому что он в ответе за тех, кого пусть пока и не приручил, но своим уже считал, чтобы сам Рыжик на этот счёт не думал - Хэ чужие заёбы не беспокоят, своих хватает.

- Да что с тобой, блять, не так?

С Мо вообще всё не так. Ладно он не принимает ни доброе слово, ни сэндвичи. Ладно, его клинит от попыток облапать его, обнять, оказаться ближе, чем позволяет пацанский кодекс. Но ресторан то чем не угодил? У Хэ в голове ещё много ругательств, но он смотрит на Мо и молчит.
Что за демоны поселились в твоей голове, малыш Мо? Чего ты так боишься?

[nic]Хэ Тянь[/nic]
[sta]заткнись и радуйся[/sta]
[ava]http://s7.uploads.ru/CVFBm.jpg[/ava]

Отредактировано James Rogers (2019-07-02 22:40:34)

+1

4

Кости трещат так, словно он сейчас развалится. Его тело чертова груша для битья – Гуань Шань уже привык к боли, она сопровождала его всю жизнь, практически от заката до рассвета, и это можно было бы назвать даже нормой в его случае, ведь только так он мог защитить себя самого. Защитить имя отца, когда всякие брехливые пиздюки брались оскорблять его имя, защитить мать, которую с какого-то хера называли потаскухой, не зная ситуации в целом. Драка – защитная реакция. Сбитые костяшки – чертов сигнал к действию. Он закрывает глаза, а вокруг пустота, которая окружала и дарила покой. Засасывающая пустота. Тишина. Это ассоциируется с безопасностью. Ночь для него была временем успокоения. Никто не пытался доебаться в очередной раз, а он сам не нарвался на сомнительные приключения с упорством утопающего, желающего выхватить себе спасательный круг, чтобы купить еды в дом. Он в безопасности. Был. Пока телефон не начал разрываться от звонков. Пока сообщения в вичате не начали литься рекой. С какого-то хера те, кого он пытался, в силу дерьмого характера, отмудохать, а потом держать подальше, решили, что он классный чувак. Что они увидели в нем, Гуань не понимал. Он не хороший человек. Не классный друг. Не мальчик на побегушках. Он – кусок дерьма, хуевый сын, стремящийся всеми силами оберегать последнее, что у него осталось. Он тот маленький мальчик, ревущий у коленей отца, решивший навсегда отсечь для себя такое понятие как «дружба» только лишь для того, чтобы самому было спокойнее. Ведь тишина для него значила спокойствие. А спокойствие, пускай и было самообманом, было гарантией стабильности. Ему ведь, как никому больше, нужна была эта сраная стабильность, пускай и условная, пускай и принимающая вид выворачивающего душу наизнанку одиночества.

Он тот, кто готов бросить школу ради сомнительной работенки. Он тот, кого вытащили из задницы эти трое уебков, а он, будучи слишком честным с собой, не мог просто послать их нахрен – платил как умел. Терпел поползновения в свое личное пространство, хотя ненавидел всякие эти ебучие объятия, тычки в плечо. Готовил засранцам, точнее засранцу, требующему с него это с завидным постоянством, и не пытался, не пытался блять, сделать вид, что ему это нравится. Отрицал, что серые будни, прикрашенные лишь каплями красного, начали по-новому сиять. Нет, это не так. Совершенно не так – все у него как раньше.
У Мо Гуань Шаня в груди огромная дыра. Зияет, сука, размером с Юпитер, ее не заполнить какими-то сомнительными дружками, о которых он не просил. Ему страшно. Ему непривычно. Он воспитал себя быть одиночкой. Псиной, тявкающих на тех, кто поменьше. Дебилом, не знающим берега. Нарывающимся на проблемы уебком. Парнем, теряющимся в этом гигантском мире. Не умеющим постоять за себя тогда, когда градус проблем становился лишь чуть выше привычного. Когда приходила задница, проще говоря. Он скатывается, скатывается, скатывается, я радом эта ебучая, засасывающая пустота. Ему хочется сказать «хуйня, справлюсь». По утрам он не думает о том, сколько дерьма ему еще придется вытерпеть – новый день всегда как новая глава. По вечерам сожалеет, что он такой вот агрессивный еблан. Возвращается мыслями снова и снова, хотя, казалось бы, сколько времени прошло, к той ебанутой ситуации. Казалось бы, сиди и радуйся – тебя назвали другом. Тебя вытащили из дерьма. Но он не мог так. Не способен был закрыть так просто глаза. Отпустить не получалось. Он дорвался, не просчитал последствия ради бабла. Не подумал, блять, собственной головой, чего может стоить очередное дельце с Шэ Ли, повелся, как идиот. В голове до сих пор стоял яростный крик Цзянь И, защищающий его перед всеми учителями разом. Он помнил, как била кровь в висках. Как он думал о том, что скажет матери. Размышлял, посадят ли его с отцом в одну камеру. Чувствовал – пизда пришла. Пустота в тот момент словно разрывала. Скрутила грудину толстенным жгутом, а он чувствовал, словно весь мир против него. Доигрался – определенно. А потом закрутилось-завертелось стремительно, не углядеть. Он помнил только раненую руку Хэ Тяня, улыбку насмешливую, фразу эту его «я разобрался». Схватил его за запястье крепко. Словно цепляясь. Ну, вообще, в тот момент в душе у Гуань Шаня что-то сломалось. Почти как жгут в грудине с громким хлопком разорвался. Он смотрел на окровавленную руку, поцарапанную шею и не понимал. За что его, уебка, за своего посчитали.

В тот момент одиночество отступало. Гуань Шань же испугался. Огрызаться продолжал все сильнее, личные границы оберегая. Все же для него это не было нормальным. Чтобы гулять с кем-то, шутливо мячом перебрасываться, по траве в глупой драке кататься – это было, он знал, видел у других, только вот с ним еще не случалось. Это все слишком ново, слишком странно, эмоции оглушают, а Гуань Шань на этих троих смотрит, всеми силами смущение не выдавая.

Ребра болят. Трещат под чужими кулаками, почти легкие разрывая. Переносица хрустит. В телефоне с десяток непрочитанных смс. Ни черта он к такому не привык. Хэ Тянь слишком напрягает. Не тем, что Гуань Шань его не понимает - срать он хотел на чужие загоны, своих навалом, разобраться бы в противоречивом желании сидеть в одиночестве в своей норе и съедающим изнутри наслаждением от того, что он стал кому-то нужен, кроме семьи. Тем, что он до его мотивов не догоняет. В смысле, это кажется странным, не так ли? Вот это постоянное присутствие, даже если этот уебок не рядом -  все равно остается на переферии сознания. Хочется врезать. "Отъебись, тебя слишком много" - говорит постоянно. Хэ Тянь на это только ухмыляется. Прижимает рукой к себе крепче. Мудак, не отпускает. Деньгами к себе приманивает, прощупал болевые точки и давит на них играясь, нихуя не щадя. Садист ебаный.  Гуань Шаню все это непонятно. Он смотрит на Цзянь И и его дружка-пирожка, имя бы еще запомнить, и понимает, что у них хотя бы все так очевидно, что только диву даешься, чего они тянут кота за яйца. Эти муси-пуси их, попытки прикасаться, интимные взгляды глаза в глаза. Блевота. Но там хотя бы понятно. А у них что? Псинка с хозяйкой? Горничная на полставки? Хамло подзаборное и богатенький хуец, нашедший себе бедняка забавы ради? Если это так - Гуань Шаню такого добра не надо. Игры в поддавки его не привлекали. Пускай он и сам виноват - не мог ничего против это мудака поставить, ссался от этой давящей кишки ауры, но убеждал себя, что ему смелости хватит хотя бы в черный список добавить. Смелости как-то не набиралось. Бесконечные поручения с какого-то хера выполнялись. Гуань Шань с удивлением, ужасом замечает, что уже привыкает. Пустота чужой квартиры не давит - пространства много, а кухня так и вовсе своей уютностью манит. Запах сигарет уже не отвлекает, не забивает ноздри, он и сам после подработок курить начинает, потому что это как-то сентиментально сближает, что ли. Напоминает. От дыма в легких его даже немного отпускает. Пиздец, да? Брехливая шавка к друзьям и хозяину с коротким поводком привыкает. Поманили теплом, уютом, защитой какой-то, а он и рад теперь с ними тусоваться.

Где его гордость, спрашивается? Где желание одному оставаться? Он словно прописные истины забывает. Люди ведь его совсем не знают. Он не рассказывает, не показывает, за семью замками свое самое-самое болезненное охраняет. И даже этим, привязавшимся, открываться не собирается. Он переломанный, переебанный, сам как-нибудь уж справится. Ясно тебе, Хэ Тянь? Не лезь в чужое дерьмо, не окунайся в это по локоть, тебя, сука, даже не звали.

От элитного ресторана выворачивает. Колени подкашиваются - хватит, пожалуйста. Заберите его отсуда, просто заберите. От звона дорогой посуды судорогой сводит ноги, от снующих туда-сюда официанткой рябит в глазах. От запаха качественной еды желудок сворачивается, тошнота куда-то к кадыку подступает. Он не должен был быть здесь, он не хочет быть здесь. Нужно было настоять. Свалить, пока не поздно, отказаться, встряхнуться, врезать, сделать что угодно, лишь бы внутри не оказаться. Перед глазами отец. Эхом в голове бьется стекло. Слезы матери как отпечаток на сетчатке. Холодит руки тюремный телефон.

Его выворачивает. Вот там, на заднем дворе этого пиздец ахуенного рестрорана - Гуань Шань, не смотря ни на что, в еде разбирался. Его трясет и колбасит, в душе словно поездом товарным проехались разом. Сдохнуть бы вот так, сразу. Тишина кладовки, в которую его тогда в спешке спрятала мать, словно прямо сейчас оглушает. Тишина засасывает. Одиночество уничтожает.

- Хэ Тянь, - он хватается рукой за чужое предплечье, до синяков сжимает. Живой. Рядом. Полицейские мигалки, крики и драка - это все осталось там, в прошлом, он же сейчас здесь, в настоящем, - ну ты и ебанный мудак, блять.

Говорить не получается - выворачивает. Прошлое не отпускает, только на пятки наступает.

- Не води меня в такие места, понял? - сквозь зубы, за чужое тепло хватаясь.

[NIC] Гуань Шань [/NIC]
[AVA]http://s8.uploads.ru/Q0mTK.jpg[/AVA]
[STA]б л я[/STA]

+1

5

У Хэ по жизни всё просто. Хочешь - сделай всё, чтобы получить желаемое, ведь главное это желание, а ресурсы найдутся, как и рычаги давления - это всё не проблемы, всего лишь расходы. У него по жизни всё чётко: своих защищай, рискуя собой, на чужих не обращай внимание. У него даже будущее предопределено - не нужно думать, не нужно мучиться, метаясь от одной мечте к другой, нервно перебирая варианты - мечтать приказа не давали, довольствуйся малым, скалься из своего угла, но громко не тявкай, а то поводок натянется и станет больно. Просто нужно прожить те годы, что не глядя отданы ему в его руки, а там дальше уже другие проблемы. Там дальше всего один путь - стать жёстче, стать серьёзнее и может быть злее, стать тем, кто мог бы стоять рядом со своим братом, зная, что не хуже. Но это потом. С потом всё ясно и думать об этом нет ни причин, ни желания. А сейчас. С сейчас всё же вдруг стало не так просто и Хэ это даже нравится - ему просто по вкусу, когда не просто. Сейчас во всей этой простоте его жития-бытия, как в сетях, запуталась парочка переменных. Два придурка, так и норовящих найти себе проблем. Этот мутный Цзянь И с его сомнительным предком и охраной в лице, даже подумать смешно, брата Хэ. Его дружочек на вид самый адекватный - понятный по крайней мере, от такого не приходится ждать никакого экстраординарного дерьма, которое придётся расхлёбывать. И малыш Мо, как же без него? Последнее время без него вообще никак. И от этого даже как-то не по себе. Хэ Тянь как-то отвык переживать за других, ему больше к лицу думать только себе, но не получается. Не получается, просыпаясь в холодном поту, различая среди тишины шум бурного потока, не подумать, а как там его глупый злобный дворовый пёс. Жив ли? В порядке ли? И от мысли, что нет, ведь всякое случается - Хэ в этом эксперт, не по себе. Чёрт возьми, ему не всё равно, что с этим уебком. И поэтому он давит. Окружает собой, не оставляя и шанса на побег. Пишет надоедливые смски, звонит среди ночи, с глупой улыбкой слушая как с той стороны исходится на гавно его рыжий дружок. Ходит рядом, сужая круги. Касается, проверяя, что не галлюцинация, даёт дурацкие поручения, просто чтобы знать, где Мо, что Мо. Следит за ним, появляется из-за угла. Ласково зовёт злющей дворнягой, отмазываясь от компании девчонок - ну а что, похож. Машет перед носом нужными ему деньгами, совершенно не считая его продажным - ему ведь не жалко денег, у него их до хуя и больше. Мо нужнее. В его альтруизме немало садизма. Но кто идеален, а? Впрочем, если бы не дерьмо характер Хэ мог бы претендовать на это звание. Но характер у него всё равно дерьмо и менять он это не собирался, так что не в этой жизни. Се ля ви.

Вот и сейчас Хэ давил. Он по другому не умел, только вот так нахрапом, не давая и минуты на отдышаться. Кружил рядом, тянул за собой, смотрел мрачно, бил, если кто-то забывался. В его мире всё в порядке. В его мире всё по плану. А Мо, кажется, был не рад. Но это его проблемы, ясно? Хэ ведь хочет помочь. По-своему. Раз уж ему почему-то не всё равно, то почему нет? Вот тебе денег, уебок. В смысле не возьмёшь?! Хорошо. Тогда готовь. Будь моей личной домохозякой, а я буду тебе за это платить - в мире Хэ это честные отношения. Правильные. Он других не знает. Отношения, в которых никто никому ничего не должен, отношения, в которых не замешаны дурацкие хрустящие бумажки для него не существуют. Ему вот так отец рассказывает про свою любовь - он учится у старших, хороший мальчик Хэ. Если  бы Мо не выёбывался, то уже не знал бы нужды. Но он выёбывался. И, наверное, только поэтому Хэ не потерял по первости интереса, а сейчас вот вообще сомневался, что сможет не думать о рыжем засранце в принципе, не искать его глазами, не проверять жив ли. Вот так, чтобы раз и как отрезало. Смешно. У кровати тех, кто просто шавка, которая забавно прыгает вокруг, Хэ не сидит ночами. Не говорит это своё "беги - я  разберусь". Тянь ради тех, на кого ему насрать и шагу лишнего не ступит. Мо - это другое.
Эта чёртова гора, вечно орущая, чтоб он уёбывал, сидит где-то между печёное и лёгкими, а Хэ и не пытается его оттуда вырезать - зачем? Ему, кажется, нравится. Так и живут.

- Придумай что-нибудь новенькое,- оскорбления не задевают, Мо может лучше. За выкрутасы круче этих он огребает. Сейчас Хэ не бьёт его, наоборот подхватывает, тянет вверх, видя, что передавил и недовольно хмурится - ему не нравится, когда его собственность выглядит так дерьмово. Это весело танцевать по его болевым, указывать на место, смотреть сверху-вниз так, чтобы не рыпался, но хорошего понемногу. Никогда он не пытался довести его до истерики - Хэ, конечно, мудак, но не настолько же. А сегодня вот облажался. Не учёл каких-то тайн своей псины - заебал он, если честно, своей тонкой душевной организацией. И молчит ведь, мразь. И сейчас молчит. Только шипит и что-то требует. Хэ хочется врезать ему с колена в живот, чтоб не бесил, но вместо этого он говорит не ему в кои-то веки, а себе: стоять-бояться. Странные ощущения. Ему не нравится. - Уговорил, малыш. Не злись. Вставай, вот так. Это просто.

Хэ умеет быть обходительным, но для него это всего лишь очередная маска. Черта парня, который соответствует. С Мо он ведёт себя так, как нравится ему, а не кому-то ещё. И как же до одури непривычно подставлять плечо, ронять на себя груз чужого тела. Ему плевать, что того только что выворачивало всей его желчью наружу - то, что внутри, вот это всё неприглядное, все эти его внутренние кровотечения, все страхи - это всё тоже принадлежит Хэ. Он весь его. Без остатка. Брезгливости по отношению к Мо - глупость. Будет нужда, красавчик Хэ ещё и слюни ему подотрёт, но пока не надо. Вместо этого он просто взваливает свою бледную девицу на себя, достаёт телефон, вызывая убер, и, склонив голову, мажет по чужому бритому виску, цепляется взглядом за проколотые уши, чувствуя весомый такой укол ревности - других он просто не ощущает, тихо говоря то, что Мо всё никак не может запомнить.

- Я рядом.

Так близко, что может разглядеть покрасневшие глаза. Так близко, что чувствует терпкий запах пота после работы, может рассмотреть во всех подробностях короткий рыжий ёжик. Он рядом. Защитит, спасёт, вытащит из очередной кучи дерьма, облюбованный идиотом, не умеющим вовремя заткнуться. Мо сильный - Хэ это нравится. Но он всё равно сильнее. Все его страхи, все его слабости аккуратно спрятаны в шкатулке, а замочек от неё заперт на несуществующий ключ. Мо другой и это хорошо, когда-нибудь он заговорит, сдасться под давлением и тогда Тянь будет всецело обладать. В этом его навязчивый благодетель не сомневается. Хэ давно не хнычащий мальчишка. Хэ вывезет любое дерьмо, как своё так и вообще-то чужое, со своей фирменной усмешкой. И ему совсем несложно усадить своего пугливого щеночка в такси, дотащив до того практически безвольно повисшее в его руках тело - столько доверия и всё ему, и сесть рядом, смерив недовольным взглядом вякнувшего что-то нелицеприятное таксиста. За салон он переживает, уебок. У Хэ хватит денег чтобы выкупить тачку сноба, но он не произносит этого вслух, только смотрит тяжело, пресекая никому ненужные разговоры, да подтягивает к себе поближе рыжего и укладывает чужую буйную голову на своё плечо, нет-нет, но проверяя как он там.
Хуево.
И, кажется, виноват Хэ.
Хотя если подумать, то вины Мо не меньше - говорил бы через рот в чём, блять, проблема, не блевал бы перед дорогущим рестораном. Так сложно что ли?
Хэ знает, что сложно, но злится всё равно. Просовывает руку под чужой поясницей - так разнервничался, что отключился, какая прелесть - и держит крепко, чтобы не трясло. Ведь Хэ не всё равно.

- Эй, спящая красавица, пора просыпаться.

Хэ всё своё тащил в свою пещеру. Хэ не был идиотом и знал, что Мо снова заистерит и попытается сбежать, но попытка не пытка ведь, да? Рано или поздно привыкнет. Перестанет жрать протянутую ладонь. Перестанет проверять, где же тут границы дозволенного. Хэ в этом уверен, но знает, что ещё не время. Поэтому пока он просто улыбается криво и жадно следит за тем, как приходит в себя Мо, на удивление нежно растормошённый им же.
Приехали. Станция берлога великого и ужасного Хэ Тяня.
Твой ход, малыш Мо.

[ava]http://s7.uploads.ru/CVFBm.jpg[/ava]
[nic]Хэ Тянь[/nic]
[sta]заткнись и радуйся[/sta]

+1

6

Непривычно и страшно. По коже табуном бегут мурашки, и Гуань Шань лишь огромной силой воли сдерживает порыв положить ладонь на предплечье, чтобы унять нервную дрожь. Его вытаскивают из привычного кокона, ножом оболочку вскрывают, и он усиленно забивается в самый дальний угол, чтобы не выковырнули, не вытянули наружу то слабое, усиленно им оберегаемое. Гуань Шань держится, изо всех сил держится, чтобы не пустить к себе, не привязаться, не полюбить. С последним он худо-бедно справляется – пускай о своей ориентации вслух никогда не говорил, но понял все еще несколько лет назад, сейчас же просто пытаясь принять себя таким, какой он есть, иногда отрицая, не понимая, внутреннее задавливая. Но с этими тремя сложнее – они называют себя его друзьями, рядом находятся, шутят, привычную серость будней яркими красками раскрашивают. Гуань Шаню страшно. Что привяжется, поверит, начнет ценить, доверять, а потом его, избитого и израненного, бросят у обочины, как старую псину, забудут и предадут. Это новое ощущение, когда он кому-то нужен, интересен, что о нем беспокоятся - давит. От неловкости ощущений даже хочется отмахнуться нервно – словно говоря, а чего вы ожидали, что я вот так разом откроюсь, поверю в других и за своего сойду?

Гуань Шань успел привыкнуть, что дружба – это не игры во что-то безвозмездное, так не бывает. Настоящей дружбы как явления не существует, так ему всегда казалось. В дружбе, которой он научнен, которая для него походила скорее на торговые отношения, тебе дают, а ты платишь в ответ. Он и пытается платить, как умеет, отбрехиваясь от чего-то безвозмездного. Он не понимает тусовок после школы, бесполезных посиделок в макдаке, шуточек над мемами в интернете – все это для него так дико и далеко, что впору чувствовать себя ущербным.  Он сбегает от них с упорством человека, в доме которого случился пожар, только вот пожар на деле внутри него самого. Мать, наверное, скажет, чтобы он не относился к этому так строго. Чтобы наконец-то учился общаться с кем-то, кроме нее. Она думает, что ее сын достоин большего. Гуань Шань считает, что его максимум – это ночами таскать коробки. Друг из него хуевый.

Хэ Тянь, кажется, дружить тоже не умеет, у него вместо поддержки разговор короткий – коленом со всей дури в живот. Такой принцип Гуань Шань понять способен. Это для него проще, чем сомнительное удовольствие слушать чужое нытье. (Брехня, он и не такое мог бы выслушать, если бы понимал, как эта херня вообще в жизни людей работает) Хэ Тянь вообще странный и не укладывается в привычную систему координат: богатенький папенькин сынок, или кто он там, не смог нанять себе горничную что ли, иначе с какого ляда он доколебался до него со своим «приготовь мне пожрать». Гуань Шань бы послал – он и шлет, только каждый раз получать по зубам как-то не прикольно, да и деньжат скопить кажется не лишним иной раз. У Хэ Тяня тяжелый взгляд и рука эта уебанская на плече – он пытается ее сбрасывать каждый раз, но ее вес снова и снова возвращается туда, куда не звали, и отгрызть ее по локоть не позволяет только понимание, что, сделай он так, ему не отвертеться простым ударом по лицу. Хэ Тянь врывается в его личное пространство с завидным постоянством, словно ему по приколу, и Гуань Шань уже вот этого не понимает. Они, блять, не друзья никакие – друзья не готовят за бабки, не огрызаются, за что тебя из драки вытаскивают, вместо того, чтобы послать на три буквы. Он, конечно, не особо разбирается, но что-то ему подсказывает, что друзья такой херней не занимаются.  Не названивают ночами, не возводят других в статус чуть ли личной собственности – а иначе как вот этой дурной замашкой всяких там богатых, Гуань Шань объяснить поведение Хэ Тяня ну просто не в состоянии. Его бесят вот эти обхаживания до такой степени, что хочется блевануть желчью. Хочется швырнуть банкноты в это самодовольное ебало, и только сосущий голод напоминает, что ему сейчас не до собственных выебонов, а матери хоть как-то, но помогать надо. У него вопросов слишком много к этому человеку, но задавать их он не решается – особенно тогда, когда эта наглая морда развалилась в его кровати, придавив собственным весом. Блять, Гуань Шань не догоняет. Это его состояние, кажется, по жизни: поясните, что за дерьмо вокруг происходит, мне мозгов не хватает. У Хэ Тяня ведь есть эти его дружки, так чего он к нему привязался? И сэндвичи носит еще, словно он должен быть за прикол этот до конца жизни благодарен – неа, иди-ка нахуй. И сережки свои забери, иначе Мо Гуань Шаня прямо на тебя стошнит. Он не псина на поводке. Не личная девица на выгуле. Он Хэ Тяну никто. Так какого хера, спрашивается?

На кой черт этот папенькин сынок делает вот это все, чем ни друзья, ни работодатели занимаются? Гуань Шань косится на Хэ Тяня, и его либидо вяло сопротивляется. Пиздец подъехал, правильно?

Какого хрена этот ублюдок, который не слушает его – сказали же, не тащить в ресторан, какого хрена удивляешься то? – придерживает крепко, привязывает к себе канатами, которые Гуань Шань будет не в силах разорвать, он же только делает вид, что брехливый пиздюк, на деле как побитый щенок, которого только стоит поманить едой. Какого хера губами по виску мажет, придурок, какого хера поддерживает, пока его самого выворачивает. Гуань Шань не собирается ничего рассказывать – обойдется. Не собирается душу раскрывать – хер там, еще плюнет и не заметит, а ему потом живи с этим. Все это – нахрен. Ему так плохо от самого себя, от прошлого, накатившего разом, что он не обращает внимания, пока его куда-то тащат. В голове все еще звон разбившейся посуды, перед глазами отцовское лицо за стеклом в тюремной комнате для свиданий. Шершавая трубка телефона ощущается кожей и хочется сказать – заебало. Начать с чистого лица, свалить из Китая туда, где о них ничего не знали. Но кто ж позволит, правильно?

Гуань Шаня отпускает только когда перед глазами перестает маячить. Он не понимает, где оказался, чего от него хотят, какого хрена он вообще не на заднем дворе этого пижонского ресторана. А еще до ужаса хочется пожрать. На него давно такого не накатывало, и чувство, что где-то он себя наебал, как-то не особо стремится отпускать. Впрочем, Хэ Тянь сам виноват – нехер пропускать чужие просьбы мимо ушей, когда, точнее, особенно когда с тобой все же соглашаются пожрать. Он оглядывается недовольно, разминает затекшие плечи, а потом понимает, куда этот уебок догадался его притащить. Класс. Приехали, называется. Буквально.

- Какого хуя, - Гуань Шань вздыхает. Он, наверное, должен сказать спасибо или что-то такое, только пусть Хэ Тянь идет буквально нахуй – Гуань Шаня все еще немного, но подташнивает, а глаза, опухшие от слез, так и хочется промыть холодной водой, - я пошел. Не спасибо за сегодня.

И разворачивается, намереваясь покинуть чужое жилье, забыв о дебильном ощущении чужой груди, на которую ему пристроили голову в такси.

///

Гуань Шань устроился на работу не для того, чтобы мать, заламывая руки, просила его уделить время учебе. Они оба знают, что он и попытки выползти хотя бы в топ пятьдесят - затея дохлая еще в своем зародыше. Ему бы на второй год не остаться, уже было бы хорошо. Фасовщиком в магазине, если подумать, быть не так уж и стыдно, а лишние бабло он давно хотел отложить, чтобы купить маме новый пуховик на зиму. Она не жалуется, конечно, но он видит, что в старом она уже замерзает. Ему не стремно поработать, пускай и на старую бабку, которая с удовольствием на нем срывается, если клиенты заебывают. Ему не стремно улыбаться покупателям, делая вид, что он дружелюбный рыжий парень, а не тот, кто с разбегу шлет всех нахуй. Пока ему за это платят - официально, ясно тебе, Хэ Тянь, соси хуй - его все устраивает. Даже тот факт, что каждый день он скучает и порой тупо ебланит. Друзьям - блять, это слово все еще скрипит на зубах, словно что-то неправильное, но называть эту троицу иначе как-то не получается. Разве что любовниками, которые услужливо трахают его мозг, не иначе - он о своей подработке не рассказывает. Завалятся еще, устроят шум и гам, а ему потом сиди оправдывайся. Это, наверное, не совсем правильно, словно Гуань Шаню не поебать. Потом расскажет. А так он исправно сбегает после уроков, а во время делает вид, что он пушистая заечка (херово выходит, если что, скотский характер подработкой не спрячешь).

И все бы шло хорошо. Если бы не одно большое, жирное такое, стремное Н О. В один момент он Цзянь И замечает. И понимает: пизда рулю. Можно увольняться.

Там, где шляется Цзянь И, непременно появится Хэ Тянь. И тогда его мирным денькам можно сказать "до свидания".

[NIC] Гуань Шань [/NIC]
[AVA]http://s8.uploads.ru/Q0mTK.jpg[/AVA]
[STA]б л я[/STA]

+1

7

Хэ не умеет играть честно. Не умеет во все эти сложносочинённые отношения между людьми. Так получилось, он в целом не виноват. Самый главный человек в его жизни - ебучий старший брат, от которого у нормальных людей мороз по коже. Его отец живёт в другой стране и плевать хотел на своих сыновей, на младшего так точно - от него только и требовалось, что быть сильным, достойным своей фамилии и готовым к некоторому дерьму, которого избежать ему никто не даст, ну и, конечно, тявкать не слишком громко. Его воспитывали, показывая всё не совершеннство мира, в котором ему предстоит жить во все красе, одновременно уберегая от всего и жестоко поступая с неокрепшим ещё разумом ребёнка, которому сложно понять, как это быть ебучим столпом мироздания, который и не отвернётся, и не бросит, и не побоится сунуться в бурлящий поток за тем, кто дорог. Его воспитывали сильным. Его тренировали, чтобы он мог дать отпор. В его голову вбивали, что быть неидеальным у него права нет. Слово "невозможно" для него существовать не должно. В результате в его мире эквивалент любви - мятые бумажки. В его мире, если ты чего-то хочешь, то ты либо получаешь это, либо пиздец тебе, сопляк. Его мир в огне, если честно. В руинах и полон дерьма. И он этим ни с кем делится не собирался, хватит и того, что все знают, что он богатенький мудак, что совершенно не мешало глупо хихикающим девицам собираться вокруг него стойкой, заглядывая в глаза и, если честно, немало этим раздражания. Достаточно с него и того, что учителя за спиной обсуждают почему же никогда не видели его отца, а только брата. Это уже гораздо больше, чем Хэ хотел бы, чтобы о нём знали - Хэ был бы не прочь быть человеком без истории, пока есть такая возможность.

Вот только от Мо он ждёт другого. Ему хочется вскрыть его ебучий кокон и посмотреть на нутро, просто потому что он его уже заклеймил своим, а значит по-другому быть и не могло. Ему хочется всецело обладать от и до. Знать все страхи, знать обо всех мечтах. И при этом ему даже в голову не приходит рассказать что-то про себя, показать то, что внутри него догорает, да даже то, что в целости и сохранности никогда не было предъявлено Мо как доказательство того, что всё взаправду, это, блять, не шутка и даже не какая-то хитровыебанная издёвка. В нём нет и навряд ли появится желание показать рыжему засранцу ни шикарный дом, в котором мог бы жить, ни в чём кроме обычного человеческого внимания, не нуждаясь, ни всего того, что глубоко запрятано в нём самом - у идеального Хэ Тяня нет проблем, идеальному сыну и младшему брату нет нужды кичиться тем, что принадлежит не ему. В нём на самом деле клокотало желание защитить и помочь, чего Мо, судя по всему, боялся как огня, но в тоже время ему не хватало ни терпения, ни такта позволить своему питомцу дойти  до чего-то более вразумительно чем "отъебись от меня, уебок" самостоятельно. Ему нужно здесь и сейчас. И всё, что он делал, чтобы его гора не сломалась и не рухнула после очередного землетрясения, устроенного Тянем, так это иногда отпускал поводок, позволяя выебнуться, чтобы не грустил, и сбежать. Всё равно Хэ знал, где искать.

- Не злись, малыш Мо. Потом сходим в раменную,- Хэ машет рукой беглецу, улыбается криво и закуривает, мрачно размышляя, что же с парнем не так. Почему вечно пытается зарываться и выёбываться, даже зная, что будет больно? Почему вечно бежит, зная, что всё равно догонят? Необучаемый? Да нет. На кретина не похож, разве что на бессмертного. Хэ тихо хмыкает, затягивается и выдыхает. Завтра он снова будет рядом, чтобы Мо на этот счёт не думал, как бы быстро не бежал прочь и как бы громко не орал, чтоб богатенький мудак пиздовал на все четыре стороны, просто его мнение не учитывается, так заведено в мире Хэ. Завтра он снова будет издевательски прощупывать дозволенные границы, выводить из себя, касаться и требовать внимания к себе, просто потому что может. Но всё это завтра. Сегодня он даже не будет писать - хуй разберёшься ещё почему Мо переклинило, пусть выдохнет. Хотя нет. Напишет, чтобы уточнить дошёл ли до дома, а то с этого станется не дойти, конечно же, повысив градус волнений с той стороны баррикад - он по другому просто не умел. Но позже. Всё позже.
Хэ щелчком вышвыривает окурок в урну, смотрит задумчиво в ту сторону, куда смылась его домработница, и уходит в свою одинокую и неприветливую обитель, чтобы, минуя кухню, рухнуть на вечно смятую постель.
Когда здесь нет Мо, он в принципе больше ничего и не делает в своём "доме". Только спит. Плохо спит, то и дело просыпаясь от неприятных сновидений. Но всё же спит.

///

Цзянь ему нравится. Ну как нравится, просто у них схожее представление о смешном. Том самом, что выглядит как обряды каких-то извращенцев. А ещё у этого парня нюх на всякое дерьмо, в которое тот ещё к тому же зачем-то лез, но с другой стороны он уже раз помог Мо и это было очень своевременно, так что может быть это и плюсы. Хэ вот дерьмо не любит, хоть и может закатав рукава залезть в него по локоть, чтобы вытащить оттуда тех, за кого нёс свой крест, сам  же себе его и вырубив, но раз уж как-то сблизился с этими двумя неразлучными пирожками, которых очень хочется запереть в кладовке и не выпускать, пока в конце концов уже не потрахаются, то проще перемещаться с ними - так быстрее можно вмешаться и всех спасти. Супергерой из него так себе, но урок от старшего брата выучен на отлично. Хэ вообще умный парень, сообразительный и обучаемый, так что проблем по жизни не должно быть. В теории. На практике он с сомнением смотрит на своих, даже вслух произнести тошно, друзей и тащится в какой-то особенный магазинчик, чтобы посмотреть на какой-то сюрприз, который его обязательно порадует, если верить Цзяню, правда верить ему это дело такое.
На самом деле Хэ банально интересно, что в мире Цзяня его должно порадовать.
В общем, Цзянь - сообразительный парень. И красиво сдал ему Мо с потрохами.

- Малыш Мо, я что мало тебе плачу? - Хэ мило улыбается проходящим мимо и краснеющим от его улыбки девицам, и весь обращается к Гуаню, изучая его взглядом и может быть даже мысленно раздевая веселья ради - от таких взглядов тот улетает на Марс на раз-два-три и становится легкой добычей. Нет, он догадывался, что тот подрабатывает где-то ещё - его желание заработать денег у Хэ сомнений не вызывало, разве что заставляло покрепче стиснуть челюсти, чтобы не вломить за неуступчивость и неготовность вступить в переговоры именно с ним. Он ведь мог ему помочь. Но нет. Гордый, блять, дохуя. Хэ улыбается. Хэ всегда улыбается Мо, но глаза вот врать не научились. И в глазах легко читалось его недовольство. А он не любил быть недовольным. Ему вроде как положено получать от жизни всё и чувствовать себя королем мира. Ну и где? Ну и какого хера, Мо, а? - Мог бы и поделиться. Не чужие же друг другу люди, разве нет?

Хэ отстраняется от прилавка, на который успел облокотиться, чтобы пропустить к кассе и рыжему засранцу, кажется, всё ещё отрицающему, что бежать смысла нет, всё тех же девчонок, интересующих его не больше, чем чистота пола в магазинчике, каким-то чудом не изменившись в лице слушает их взволнованное щебетание о забытых деньгах, думает, что это будет длится вечность и, даже не задумываясь, протягивает свой смартфон, чтобы заплатить - Мо точно противиться не будет, ему нравилось делать то, что по его мнению вредило Хэ - это было даже мило.

- Я заплачу, хорошего дня.

Проводив взглядом мешающих ему приручать и надламывать Мо школьниц, Хэ тихо хмыкает. Вот было бы так просто всегда. Хотя, наверное, тогда ему было бы не так интересно? Или может быть дело не в том, что у Гуаня целый ворох ебучих тайн и триггеров, плюсом к которым идёт абсолютное отрицание даже мысли, что Тянь не по приколу терпит его выебоны? Может быть дело в нём? Хотя какая разница. У Хэ есть план. У Мо нет шансов съебаться.

- Я тут подумал. Хочу сходить с тобой в океанариум. Сейчас. Собирайся.

У Хэ взгляд мафиози, который сломает Мо ноги, если тот опять начнёт выёбываться. А ещё у него в голове красивая картинка из детства, где они стоят на фоне неестественно голубого аквариума выше их на пару метров. Он не романтик, но кое-что знает про красивую жизнь и приятные воспоминанния. И да, это в самом деле попытка перестать ассоциироваться в голове Мо с чем-то сугубо плохим. Ну да, он не умеет быть мягким. Ну да, он не видит причин нянчиться с Мо. Да, ему нравится злить его и выводить из себя, ему в самом деле доставляет прощупывать границы, сдвигать их, давить, сминать любое сопротивление. А ещё у него целый ворох фотографий малыша Мо - тот, конечно, не в курсе, ему такое знать ни к чему - опять будет орать и пытаться съебаться в закат. А Хэ догонять не любит. Тянь грешным делом думает, что может быть можно как-то иначе получить то, что ему нужно? Не ломая? Не вынуждая сдаться с боем или без на выбор жертвы?
Да нет. Глупости. Разве бывает по другому?

[nic]Хэ Тянь[/nic]
[ava]http://s7.uploads.ru/CVFBm.jpg[/ava]
[sta]заткнись и радуйся[/sta]

+1

8

У Мо Гуань Шана раздражение и непонимание достигли, кажется, максимального уровня. В глазах можно увидеть полнейший ахуй: в душе все смешалось, словно он как перемешанный рамен, где лапша и соя слипаются в один мерзкий склизкий ком, только вот вопрос, кто в этой ситуации виноват, из разряда фатальных. Итак становилось ясно. Гуань Шань не идиот – понимает, что после сегодняшнего Хэ Тянь захочет вскрыть его, как грецкий орех, вытянуть наружу то личное, этот гребанный секрет, который Гуань Шань никому не рассказывал, от которого его переебало, словно он увидел вывернутый труп прямо под носом, только его разъебало от простого ресторана – попробуй пойми, почему он, брехливый пиздюк, блевал, как девчонка, на заднем дворе. Хэ Тянь тоже не наивная овечка, на самотек ситуацию не оставит. Будет кружить вокруг акулой, чтобы потом одним движением выдрать из него правду. Гуань Шань свое личное защищать не собирался – захочет, так узнает, просто он рассказывать не собирался, я для остальных желающих есть новостные сводки и полицейские отчеты. Он же лично никого и никогда в свое личное посвящать не собирался – только вот и здесь он прекрасно понимает, что Хэ Тянь не из тех, кто будет узнавать информацию со стороны, это ему никак не усралось, пока Гуань Шань ему сам не расскажет. Есть у него эта дебильная черта, которая, видимо, финансовым благополучием или хер еще знает чем навязана: срать Хэ Тянь хотел на легкие пути добычи информации, которую он мог вытрясти сам. Его интерес, этот непомерный, ничем не объяснимый интерес к Гуань Шань его конкретно так бесил: бедные блять и богатые никогда не поймут друг друга, однозначно. Они мыслили разными категориями, жили в слишком параллельных мирах, чтобы пересечься хоть в чем-то, кроме пустых драк по подворотням. Неужели это только Гуань Шаню понятно?

Он хлопает дверью, оставляя за стеной человека, который подобрался слишком близко. Который ломал воздвигнутые с таким трудом стены столь легко, словно это ему ничего не стоило – не нормально. Страшно. От раздражения трясет. Ему все еще плохо после случившегося, виски покрывает мерзкий холодный пот, но Гуань Шаню плевать – он бредет домой, игнорируя разрывающийся от звонков телефон. Дома он будет в безопасности. В пространстве, которое никто не смеет нарушать, стоп зона, место, где он может быть просто собой – потерянным парнем, который пытается защитить самое дорогое для себя самого. Дома его ждет мама, ласковая и нежная мама, которая знала его, как никто. Обнимает ласково, потреплет по волосам и скажет, что все у них будет хорошо. Гуань Шань не поверит, конечно же, но после этих слов ему станет легче. Отпустит, и он не будет думать больше о том, что произошло. И Хэ Тянь не будет – хер он ему что расскажет после такого. И снимет эти гребанные серьги, оттягивающие мочки валуном, словно их никогда и не было. Вычеркнуть бы Хэ Тяня прочь, только вот кто ему позволит.

///

Гуань Шань не считал нужным кому-либо объяснять, зачем он устроился на работу – это было, на его взгляд, слишком очевидно и не требовало никаких комментариев с его стороны. Он никогда не скрывал, что финансовое положение у его семьи аховое, а тот факт, что он старался помогать матери как мог, хотя бы вот такими случайными заработками, и вовсе не подлежал обсуждению. Он делал для своей семьи все, что мог на данный момент, и его действительно угнетал тот факт, что он не может сделать больше. Что мама не разрешала бросить школу и начать работать нормально, что хотела, чтобы ее сын получил образование. Гуань Шань не стремился ни в университет, ни в колледж, а уж тем более не позволял себе мечтать о собственном деле, пускай и готовил так, что любая домохозяйка обзавидуется. Он стремился делать то, что было его по силам сейчас, мечтая взять на себя еще больше, чтобы хоть как-то облегчить жизнь матери. Друзья – это слово уже не резало ухо, да и признаться самому себе получилось как-то достаточно просто, наверное, ему, как и многим, просто нужно было время, чтобы поверить, что такой вот агрессивный петух кому-то может быть нужен даже не для того, чтобы выкачать из него деньги или заработать легкое баблишко его руками, а просто чтобы поржать или побесится на баскетбольной площадке, и от этого осознания дышать сразу стало легче, как и переносить внезапные тусовки и хватания за шкирку, с целью утащить его куда подальше для развлечения  - как ему казалось начали понимать его позицию, особо не стремясь залезть в душу, а просто от всякого дерьма отвлекая. Впрочем, Цзянь И и его дружок-пирожок, которым прямая дорога в отель, заебали уже своим тестостероном во все стороны светить и миловаться на глазах у всех, и без того особо не пытались его раскрутить на интимные подробности, к которым Гуань Шань, мягко скажем, был совершенно не готов. В отличие от некоторых, которые заявились прямо к нему на подработку - какого хера, спрашивается, впрочем, с другой стороны, а чего он удивляется, если Цзянь И такое дикое палево, что оставалось только ждать минуты, когда Хэ Тянь со своими недовольными глазами заявится.

- Спасибо за покупку, - говорит он нейтрально, без угрызений совести считывая деньги с карты Хэ, когда он предложил оплатить товар каких-то девчонок. Недовольство этого уебка тем, что Гуань Шань работает не на него, не пытается принять столь щедрое предложение, когда, казалось бы, просто готовь да убирайся и будет тебе счастье, ему совершенно не ебало - разве его проблемы, что Хэ Тянь элементарных вещей не понимает? Одно дело отбиваться деньгами, когда заставляли делать то, что не хотелось, чтобы хоть как-то покрывать моральное недовольство, доставленное таким вопиющим использованием себя же, другое - на постоянное рабство соглашаться. Гуань не горничная. И не прислуга, он не обязан прибегать к Хэ Тяну по малейшему щелчку пальцев, выполняя его указания. В конце концов, Хэ Тянь, пускай и пытался влезть под кожу, творил какую-то непонятную хрень, был слишком близко, с упорством барана лез в интимное пространство, не желая отпускать - это больше было похоже на подкаты, но Гуань Шань гнал подобные мысли из головы, предпочитая думать, что его просто в одночасье перепутали с милой собачкой - все же был его другом, пускай и входил в эту категорию с большой-большой натяжкой. Брать деньги у друзей Гуань Шаню уже не позволяла гордость. Он лучше поработает на дядю, это казалось правильным и сочеталось с его моральными правилами. Так было проще для всех. Так не происходили ссоры хотя бы на фоне денег, самые мерзкие и, ебтвоюмать, чуть ли не смертельные. Его отец гнил в тюрьме из-за таких приколов, а Гуань Шань слишком хорошо понимал намеки судьбы, чтобы наступать на эти грабли, - и я не обязан перед тобой отчитываться, почему работаю, как нормальный человек.

У Гуань Шаня интуиция вопит, что ему пиздец, а с работой он может попрощаться - зная Хэ Тяня, он сейчас выдумает какую-то хуйню, за которую ему потом еще расплачиваться. Вспомнить хотя бы, как они отбывали то идиотское наказание, когда Хэ на потеху всем чуть не подхватил его на руки, нагло залезая ладонями под кофту и лапая за живот, якобы поддерживая для мытья окон. Уебок он, вот кто. Гуань мечтал откусить эти блядские руки по самый локоть.  Чтобы не смел лезть туда, куда ему вообще-то не разрешают.

- У тебя думалка сломалась, сходи в ремонт, уебок, - Гуань Шань не показывает фак только лишь по той причине, что где-то за стеллажами прячется его начальница, которая за такое отношение к покупателю уволит не раздумывая, а ему слишком важна эта нищенская подработка, и он готов в нее вцепиться зубами до последнего,  - у меня рабочий день заканчивается через полчаса, а твой океанариум скоро закроется, так что иди гуляй по добру по здорову.

Гуань Шань и без того убегал от этого дебила весь день по школе, лишь бы не доебывался, а теперь еще и работать спокойно не дают. Он уже говорил, что эти приколы от человека, один взгляд которого обещает разовое убийство (он уже привык и его таким не возьмешь, разве что пинком в живот), его пиздец как заебали?
Научите уже, блять, Хэ Тяня уважать чужое личное пространство, или Гуань Шань за себя не ручается.

[NIC] Гуань Шань [/NIC]
[AVA]http://s8.uploads.ru/Q0mTK.jpg[/AVA]
[STA]б л я[/STA]

+1

9

Если честно, то Хэ недоволен. Недоволен поведением малыша Мо, конечно же. Его в самом деле раздражает чужое ослиное упрямство и нежелание признать уже в конце концов, что Тянь не по приколу вокруг него круги наворачиваает. Его во истину бесит чужое неумение распознать сигналы, а главное умение вовремя прогнуться. Да-да, под его хотелки прогнуться. Дело ведь вот как обстоит: Хэ уже всё решил. За них обоих решил и просто-напросто давал Мо плясать в сторонке на горячих углях под присмотром, пока кому-нибудь из них не надоест. И смотрел давно уже ни разу неоднозначно, лез в чужое личное пространство, уже давно успев разуться и уютно устроиться на гостевом диване, осознанно, выжидая, когда уже перестанет вздрагивать от чересчур интимных касаний, и вообще не давал смыться с горизонта методично и запланировано. Это сперва было просто весело, интересно, если хотите, проверять отчего Мо психанёт так, что пойдёт ва-банк и рискнёт всерьёз отказать и не отступать от своего "нет", даже вопреки сильному удару, который последует тут же. Хэ ведь ненавидит скуку, как и одиночество - это две вещи, которые с ним шли плечом к плечу по жизни и пугали его до усрачки. И в этой их эпопеи по дрессировке злобного рыжего пса сперва основным мотивом было как раз нежелание надоедливого мажора, как слишком очевидно транслирует Гуань Шань выражением своего лица, стоит ему заговорить, скучать и оставаться одному. Но это сперва. Сейчас уже не так. Сейчас речь шла о желании полностью завладеть, обладать всецело, предъявить свои права, убрать все лишние руки, стереть чужие отпечатки, уберечь от дерьма вокруг, не дать подохнуть в подворотне или от неслучайно брошенной банки в голову. Хэ Тянь сам себе признаться не боялся, что увяз, не стеснялся и того, что ему в самом деле рыжий ободранец не безразличен - он просто не афишировал этого словами, ограничиваясь жестами, жестокой порой заботой и своим вечным присутствием неподалёку. Но вот все эти стоп-сигналы и ебучие пацанские мотивчики в чужой голове ему мешали. Бесили. Деньги не берёт - оскорбляется. По рукам бьёт, требуя убрать их - боится. На попытки предъявить права - морозиться. Хэ не понимает. Не понимает почему жертва его внимания реагирует вот так, а не иначе. Почему всё пытается сбежать, вешаясь на туго натянутом поводке. Почему всё скалится в ответ и пытается руку откусить. Почему так боится рассказать хоть что-то, приоткрыть хотя бы окошко своей крепости сотканой из каких-то ебучих и дремучих страхов, что уж там про дверь говорить. И тот факт, что он всё не может пробиться через чужой кокон к нежному нутру, которое ему в самом деле хочется попробовать на зуб и вовсе не для того, чтобы ранить и бросить подыхать от боли - бесит.
Если честно, Хэ большую часть времени, что они находятся рядом, в бешенстве. Слышит отказ - сцепляет зубы покрепче, чтобы не пробить лбом, ломая нос и поучая, что так с ним говорить не стоит. Получает по рукам, когда тянет их куда не следует - улыбается недобро, но спускает на тормозах, пусть и показывая, где место своей нервной злобной зазнобе. Смотрит в удаляющуюся спину - испепеляет взглядом и сцепляет кулаки, отрезвляя себя болью от впившихся ногтей в ладони, и тут же тянется за сигаретой. Он ведь не терпила какой-то, чтобы ему от ворот поворот давать - он бы прочитал категоричное "нет" и может быть даже отступил, но Мо на его вкус сам не знал чего хочет, а чего боится, то ближе подходит, то отпрыгивает, скалясь. А Тянь не железный. Не зайка безобидная. Неужто Мо не понимает, что капкан давно захлопнулся? Неужто в самом деле не осознает, что Хэ из тех, кто получает то, что хочет? Он сам же держит его за золотого мальчика, у которого есть все игрушки, что ему хочется. Так почему всё не может уяснить, что он тоже будет в его руках? Так или иначе. Рано или поздно.
Зачем пытается раззадорить злобного волка, будучи даже не красной шапочкой, а так, крестьянкой из бедной деревни без щита и меча?
Хэ не понимает.
И бесится.
Вот прямо сейчас выходит из себя, хоть и улыбается.

- А ты чего такой храбрый, малыш Мо? Ударился головой и потерял остатки чувства самосохранения? Стой здесь, сейчас вернусь,- Хэ к откровенному хамству, конечно, привык, но это вовсе не значит, что его всё устраивает. Не будь у него сейчас дел поважнее - устроил бы акт перевоспитания, но, к счастью Гуаня он пока занят. Спешит на всех порах вглубь магазинчика в поисках хозяйки, улыбаясь настолько обворожительно, что в пору записываться в ряды бойскаутов и продавать тысячами коробки с печеньем. У Хэ проблем с договориться не было и, скорее всего, никогда не будет. Он чертовски красив, отвратительно вежлив и очень обходителен, если ему что-то нужно. Сейчас ему нужен был малыш Мо в его цепких лапах и убедить его начальницу отпустить рыжего засранца пораньше - дело чести. Хэ совсем не влом пообещать (а главное выполнить обещание) прийти завтра с ним вместе и помочь, устроив рекламную акцию - тётушка не дура, понимает, что красивый мальчик на входе вроде Тяня - это залог потока милых и глупых школьниц, несущих ей свои деньги. Да и Тянь не лыком шит, врёт как в последний раз, очень нужно, никак нельзя отложить, всего полчаса работы, неужели не простите, завтра отработает. Пять минут и его милая неприступная гора в полном дерьме, читай в его руках. Осталось взять его за шкирку и отволочь в океанариум, желательно по пути не придушив. Последнее - самое сложное на самом деле. - Я договорился, пошли. Фартук можешь оставить - тебе к лицу.

Хэ считает  себя правым. Мо что сказал? Он на работе и его не отпустят, верно? Он разве сказал, что не хочет? Или что не пойдёт? Хэ подобного не услышал, да и, если честно, даже произнеси подобное Гуань, он бы проигнорировал. Поэтому сейчас, чувствуя себя в своё праве, дёрнул за руку рыжего мудака из-за прилавка, увлекая за собой на выход и в сторону метро, не собираясь давать тому свободу и шанса на побег. Ну уж хрен. Раз не хочет по-хорошему, то пусть будет вот так. Тянь не гордый. И даже не обидчивый. Если подумать, то он по-упрямее Мо будет, по крайней мере точно более целеустремлённый - у него выбора просто нет. И времени мало. Закончится школа, начнётся взрослая жизнь и не будет у него права делать всё, что он захочет. Может быть ему дадут время на закончить университет, учтя его интеллектуальный способности, но Хэ сомневается, поэтому никогда не тормозит и берёт любые барьеры, а те, что не может перепрыгнуть, пробивает лбом. У него в запасе пара лет, за спиной внимательный взгляд старшего брата, за границей отец, который позволяет ему выделываться, пока он слишком молод для его дел. У Хэ нет времени на расшаркивания, да и желания особо нет выжидать пока загорится зелёный сигнал в голове у запавшего ему в душу рыжего дерзкого засранца. Поэтому он прёт по улице на крейсерской скорости, буквально вцепившись в Мо и игнорируя его недовольство.
Он хочет в океанариум с Мо, значит, они туда попадут.

////

- Выходи через две станции. Я догоню,- Хэ, наклонившись к самому уху Мо, отлично зная, что тот подобное не выносит, отдаёт чёткий и понятный приказ, скромно надеясь, что Гуаню хватит мозгов не пытаться сбежать - он ведь его всё равно найдёт и накажет за подобные выебоны. Он бы на самом деле с удовольствием не оставлял его одного, якобы вынужденно находясь в толпе ближе, чем того требует какие-то глупые нормы этикета, и не устраивал проверку на вшивость в успехе которой сам не был уверен, но вот беда, в этом вагоне оказалась воришка. Очень глупая воришка, решившая, что телефон мажора - отличная нажива, от него же не убудет, верно? Вот только у Тяня иное мнение на этот счёт - он на самом деле очень бережно относится к своим игрушкам, бережёт их, не позволяет другим сбежать, и поэтому он выскакивает на пару станций раньше, чудом избежав встречи с закрывающимися дверьми, устремляясь следом за девчонкой, ставшей последней каплей в его чаше терпения. Жаль только, что девочек он не трогает - джентльмен, да и руки марать не хочется. А вот телефон вернуть хочется - там фотки Мо. И их нет на облаке - слишком большая потеря.

////

Хэ умел быть тихим и незаметным. Вот и сейчас вынырнул из-за плеча Мо как чёрт из табакерки, немного удивлённый тем фактом, что тот не сбежал, кажется, у него на фоне этого даже настроение улучшилось. Добрался сюда Хэ без особых проблем, как и вернул своё имущество - малышка испугалась его и отдала всё добровольно без лишней драмы, но это уже неважно. Гораздо важнее, что его рыжая агрессивная пассия, не признающая себя таковой, не попытался его кинуть. Разве это не прекрасно? Глядя сейчас на его рыжую шевелюру Хэ почти поверил, что ломать не придётся - стена за стеной падали под его напором. Работы ещё много, но прогресс ведь есть, верно? Правда всё равно ни хуя непонятно, что там за тараканы в чужой голове и как с ними бороться, но это сейчас неважно.
Наверное.

- Прости, что оставил тебя одного, пришлось возвращать своё имущество, там очень важная и ценная для меня информация, не мог пожертвовать ей в фонд малоимущих, - Хэ помахал своим смартфоном перед лицом рыжика, улыбаясь на этот раз не злобно и даже без угрозы - вполне искренне, как будто невзначай показывая ему не чёрный экран, а открытую галерею, где любой идиот смог бы распознать самого Гуаня на фотках. Он, конечно, в очередной раз бил по плохо защищённым местам, вполне справедливо ожидая бурной реакции, но в глубине души считал, что это тоже способ сказать, что он вообще-то дорожит этим придурком. И не только им, но и его фотками, правда, того, наверное, опять удар хватит и он начнёт орать, но Тянь спешит перебить поток его ругани. - Ну, что пойдём.

Это не вопрос - факт, балом правит вовсе не Гуань, а ведь мог бы иногда получать бразды правления, если бы не играл то в недотрогу, то в сильного и независимого. Вот только Хэ дёргает ручку, а дверь не открывается. Кажется, с таким тихим звоном рушатся воздушные замки. Наскоро прикинув сколько будет стоить арендовать океанариум для них двоих, Тянь отказывается от этой идеи, как от идиотской, напоминая себе, что романтик из него так себе. Да и вот же голубой фон за ними, даже с рыбками, пусть и нарисованными. Ведь можно обойтись и малыми жертвами, верно?

- Жаль,- он в самом деле расстроен, пусть и не показывает это слишком явно - не ему страдать из-за закрытого океанариума и не сбывшейся мечты, в принципе у Мо и так достаточно поводов для злорадства, но сперва его мучитель хочет получить желаемое. - Давай сфоткаемся на этом фоне? Как будто мы были в океанариуме.

Хэ не умеют просить, впрочем, как и проигрывать. Двигается быстро и уверенно, оказываясь рядом с Гуанем и приобнимая его за плечо, вытягивая смартфон в свободной руке, чтобы сделать селфи. Он знает, что рыжий засранец снова начнёт артачится, но ведь он попросил, верно? Ему что, сложно? Хэ смотрит в экран на них двоих и думает, что смотрятся они своеобразно, но ему нравится. Думает о том, что если бы кто-то не был упёртым уёбком, ему бы не приходилось мстительно фоткать исподтишка. Как и думает о том, что, кажется, не смотря на всё дерьмо вокруг, он всё-таки счастлив что ли. Может быть не как в сказках, но хоть на пять из десяти. Вот здесь и сейчас. Когда стоит не один и пытается сделать официальную совместную фотку, а не играть в не слишком то скрытного сталкера.

[nic]Хэ Тянь[/nic]
[ava]http://s7.uploads.ru/CVFBm.jpg[/ava]
[sta]заткнись и радуйся[/sta]

+1

10

Он ломал его стены играюче. Прорывался, словно чужая оборона для него ничего не значила, замки совсем не ювелирно, а грубо, взламывал, наплевав на нежелание доверяться. Словно говорил: я рядом и мне наплевать. На любую попытку показать характер, огородиться – применял силу. Вот так, словно это ничего не значило, бил коленом по солнышку, а потом, тут же, протягивал руку, из дерьма вытаскивая. Мо такие приколы шатал. В его мире, который устоялся до появления так называемых друзей, все было проще. Был он, его мать, а был остальной мир в стороне, от которого он привык защищаться. Защищать себя, отбрехиваясь, словно злобная псина, от любых поползновений в его сторону, от косого взгляда и попыток даже случайных прикосновений. Хэ поебать. Он хватает за руку, за шею, словно для него это ничего не значит, этими касаниями кожу клеймами обжигает. Хуев мудак, совершенно ни с кем не считался. Мажорчик, считающий, что ему на роду написано владеть всем, что только вбредет в голову. Гуань Шань таких привык нахуй слать. Этот уебок не посылался – только пальцы на шее сжимал чуть сильнее, до синяков почти, почти помечая. Мо не знал, что в башке у этого гавнюка, в какие игры он играл, говоря, что Гуань Шань – единственный, кто не боится тьмы, да ему и поебать было. От этих доебок, намеков ебанутых, которые он делал только для того, чтобы позлить, першило в глотке так, что хотелось сплюнуть и закурить. Мажорчик с дерьмом в башке – и этим все сказано.

У Мо по венам, видимо, яд течет, вместо крови, иначе как объяснить, что вскипает что-то внутри, до красных точек под веками, когда стоит Хэ появиться в поле его зрения. Хотелось кулаком по лицу заехать, услышать хруст костей, чтобы с ним, хрустом этим, до ублюдка дошло, что не все бывает по его щучьему велению. Гуань Шань жил в своем мире, и эта беготня вокруг богатеньких заебов была не по его правилам. У него подработки временные, отец в тюрьме, ублюдки в подворотнях, что грозились пустить мать по кругу – не до готовки и развлечения Хэ Тяня было. Только он, сучий случай, никак не мог взять это в толк. Доебывался бесконечно, словно приручал. Сука. Бесил до звезд. До блевоты. У него, рыжего, вечного изгоя, не было ни капли желания опускать воздвигнутые им же самим стены: и страшно сразу же – видел, не его уровень; и не к чему оно. Пройдет год, может, два, и этот уебок отправиться учиться туда, где обычно учатся мажорчики и папкины сыночки, а его ждала только бесконечная работа, да и шатал он эту учебу, когда в семье не было денег, чтобы элементарно починить покосившийся почтовый ящик. В жопу эти ваши приколы, собственничество непонятное – ему не до того.

- Храбрый, потому что заебал, - Мо дергается, но лицо скалит привычно. От ауры Хэ его порой бросало в пугливую дрожь: чужие руки на собственном теле ассоциировались с опасностью, не значили ничего хорошего, а от Хэ Тяня в принципе несло тем самым, из-за чего гопники в подворотне от него пугливо разбегались. Гуань Шаль только корит себя за дряной характер. Стоило показать, что не будет он лезть еще тогда, когда столкнулись впервые из-за его ебанутых друзьяшек, но прогибаться под кем-то совершенно не в его правилах, даже если он за такое огребает до кровавой пены у краешка губ.

Еще, что Мо бесило неимоверно, но с этим он ничего блять не может поделать: от руки Хэ, по-свойски заброшенной на его плечо, дыхание у уха, сердце предательски биться быстрее начинало, да и уши краснели, что было вообще ненормально для него. Сука, ну он же не пидор какой-то верно?

Ведь верно?

Щелкает звук затвора.

Попадос.

//

Хэ нравилось обладать. Владеть максимально, предъявлять все свои права, которые он, как ему казалось, имел, оставлять метки везде, где только дотягивался. Гуань Шань все еще сопротивлялся. Даже сквозь расстояние показывал: не собирается он прогибаться. Ни в сексе, ни вообще в чем-либо – хватит с Хэ Тяня того, что он вплелся нитями неразрывными в его жизнь, засев где-то глубоко, вцепившись клешнями во внутреннее, до которого дорвался филигранно и тут же, не размышляя и секунды, собственные стены возвел, говоря «мое». Эти хозяйские замашки Мо спускал на тормозах, не всегда и не во всем, но во многом, позволяя защищать со всех возможных сторон. Видел, точнее, знал, на собственной шкуре прочувствовал, что для Хэ значила его безопасность. Смириться с этим было все еще сложно, но Мо пытался понять чужих демонов, принять их, помочь с ними справиться, как Хэ справлялся с триггерами Гуань Шаня. У них не было идеального взаимопонимания, откуда им взяться, когда оба – упертые до невозможности мудаки, готовые за поставить на кон все, лишь бы сохранить лицо. Но, видит Бог, если он существует, Мо старался. Сережки вон подаренные не снимал, даже изредка отвечал на звонки по телефону, огрызаясь скорее по привычке, чем из желания кому-то что-то там доказать. На расстоянии огрызаться было не прикольно, хоть Гуань Шань постоянно за доебки нахуй посылал. Ему все еще было непонятно, как он умудрился так попасть. Думал же в школе, что мажорчик побесит до выпуска да свалит в свою Европу, или где там у него жил отец, до него доебываться перестанет. Ага, хуй там.
Хэ Тяня словно не смущало, что Мо работал помощником повара в небольшом ресторане. Смущало Мо, но не настолько, чтобы лететь и погружаться в бизнес – забота о матери была важнее выебонов и попыток прыгнуть выше головы. Гуань Шань только заранее настроил себя на то, что долго это не продлиться – пнут Хэ под венец, а он даже бровью не дернет. Мо же не влюблялся, нет, это просто разрядка. Чтобы мозги не ебали лишний раз.

Гуань затянулся сигаретой, выдыхая дым в промозглый воздух ноябрьского вечера. Его рабочий день почти заканчивался, и он думал о том, чтобы забрать остатки еды с кухни, а не готовить дома. Мать все равно взяла ночную смену, можно не выпендриваться. Телефон вибрировал в кармане, но Мо его игнорировал.

- Чего приперся, уебок? – знакомые ботинки не удивляют. Как и пальто дорогущее. Он только поднимает глаза и морщится, смотря на Хэ Тяня, который вырядился так, словно он на приеме у королевы, а не в каком-то занюханном переулке возле дешевого ресторанчика, - своим видом только настроение испоганил.

[NIC] Гуань Шань [/NIC]
[AVA]http://s8.uploads.ru/Q0mTK.jpg[/AVA]
[STA]б л я[/STA]

+1

11

"Я и не мечтаю всё больше и больше тебе нравиться."
Эта фраза - ложь.

Время - бессердечная сука, практически единственная сила которой Хэ не мог ничего противопоставить. Как бы он не был силён. Как бы он не был хорош. Как бы он не старался. Время всегда играло против него и всегда он ему проигрывал, отставая на поворотах. Так было всегда. С самого детства. Никакой жалости. Никаких попыток подзадорить игрой в поддавки. Хэ всегда проигрывал. Мысль о собственном бессилии душила его по ночам, неприятно давила на грудину днём, горло саднило как от едкого дыма от осознания, что время ускользает, проваливаясь сквозь крепко сомкнутые пальцы, и даже кости как будто ломались с неприятным хрустом. Год прошёл - сломана ключица, мешая бить на опережение. Ещё год - перебита лодыжка, мешая бежать прочь так быстро, как он мог, вынуждая ковылять, спотыкаясь и нервно оглядываться назад. Ещё год - челюсть сводит при попытке сказать то, что крутится в голове. Выпуск - выстрел навылет сквозь лёгкое. Дышать слишком больно.
Чтобы Хэ не делал - он всегда проигрывал.

Он знал, ещё в начальных классах знал, что его выдуманные песочные часы неумолимо ссыпают своё содержимое из верхней половины в нижнюю, а безумный часовщик, держащий их в руках улыбается своей мерзкой беззубой улыбкой. Там впереди, в будущем, всё уже предопределено. Всё расставлено по полочкам. Каждый шаг продуман за него. И у него нет выбора. Выбор - выдумка маркетологов. Его не существует, если ты Хэ Тянь. И он жил день за два. Не привязывался, зная, что там, потом, будет больно. Делал то, что нужно, чтобы цепь не натягивалась слишком сильно, душа, но не более того. Искал лекарство от порядком осточертевшего чувства одиночества. Раскидывался чужими  деньгами, улыбаясь тонкими губами и смотря на мир вокруг так, как будто он ему опротивел. И может быть остался бы цел, если бы не увлёкся малышом Мо. Может быть. Но думать об этом он не хотел, поэтому и не думал.

Жил здесь и сейчас, защищая самую ценную свою находку с остервенением цепного пса. Воспитывал, рычал, цеплял за живое, искал подступы, карабкаясь без страховки вверх, стирая пальцы в кровь о камни. Дошёл, добрался, добился. Приручил. А может быть ему так только казалось. И даже пытался вступить в переговоры со своим главным врагом - временем. Но всё тщетно. Неумолимая тварь. Плевать хотела на его хотелки. И, если честно, то Хэ сдался. Ну вот так взял, сложил оружие, продолжая свою немую борьбу с отцом, умело обходя острые углы со старшим братом, играя в эту их семейную дипломатию, принимая неизбежное за аксиому, а сам сдался и всё, что происходило после - это один сплошной немой бессильный крик о помощи, распознать который навряд ли смог бы хоть кто-то. Ведь на лице его неизменная улыбка. В глазах не меньше спеси и уверенности в том, что король тут он. Жесты всё те же. Он вообще как будто не изменился. Внутри просто что-то с треском надломилось, отпуская, позволяя назваться слугой Мо, чтобы подпустить ближе. Внутри абсолютная немая пустота, требующая себя заполнить, а как - думай сам. И он отлично играл свою роль богатенького мудливого мажора. С отличием. И в тоже время с рвением утопленника цеплялся пальцами изо всех сил за Мо, с упрямством возводимого на эшафот еретика, искренне верящего в то, чего быть не может, стену между тем, что будет дальше, и этим рыжим пацаном, запавшим ему в душу, поселившимся где-то в районе сердца. Тем самым, от которого и не ждал услышать слов любви - ему и не надо, в самом деле ни к чему. Что он, что Мо - два больных на голову ублюдка. Два злобных цепных пса, делящих мир на своих и чужих, не дающие и шанса чужим подойти на расстояние выстрела, жрущие своих не хуже чужих, но не позволяющие травмировать их окружающему миру. И всё, что ему нужно было - стать своим.

И он вроде бы был. Ловил эти огрызки чужой заботы  жадно, как человек в пустыне ловил бы ртом дождевые капли. Требовал, вытряхивал их из Мо, у которого на лбу бегущей строкой было выбито "мы оба знаем, что всё это дорога вникуда", изредка меняясь на "да пошёл ты, мудак". Это никогда не было похоже на здоровые отношения. С чего бы? Хэ привык обладать, с каким-то странным удовлетворением позволяя Гуаню отбегать, прежде чем дёрнуть поводок и показать, что это так не работает. Мо не желал подчиняться, не сдавая позиций больше, чем того позволяли его гордость и какие-то сомнительные внутренние установки, но всё равно прогибался, позволяя всему этому продолжаться. Никто из них на самом деле толком не понимал, что ему нужно от другого, чего хочет он сам, но наручники на запястья уже были успешно накинуты и больно врезались в кожу, стоило сделать лишний шаг в сторону. И всё, что между ними, всегда было зло, порой жестоко, но, по крайней мере, искренне. И Хэ заботился, как умел, неловко, пугающе, жёстко, чересчур ультимативно. Оберегал, как умел, отчаянно не понимая, чем плохи деньги в его руках и к чему эта игра в сильного и независимого, злясь от того, что его отталкивают. И всегда, всегда старался быть рядом, нарушая чужие границы, протягивая руки, хватаясь, касаясь, навязывая своё присутствие, приучая к себе, толком не понимая: это надуманная им нужда быть вот так близко или он влип по самое не балуй, да сам не заметил.

Да ему по большому счёту было без разницы - так получилось. Просто с Мо ему было хорошо, не так страшно, не так одиноко, не так темно. Просто не так как было после смерти матери. Просто именно им он хотел обладать всецело, знать всех его тараканов лично, здороваться с ними за руку, запускать свои когти в чужое мягкое нутро, не раня, но заставляя почувствовать, насколько они близки. Он вообще никогда не умел быть аккуратным или нежным. И не пытался даже. Бил сильно, бил больно. Вдавливал в матрас. Зажимал в углу. Остервенело оставлял свои метки, сообщая всему миру, что Мо его. Заходил с флангов, одаривая и самодовольно закуривал, наслаждаясь тем, что часть его подарков так или иначе использовалась. Это не было сродни весне в душе, о которой пишут, когда заводят речь о влюблённости. Это была ожесточенная война. И непонятно с кем и зачем. Но Хэ всё никак не мог ослабить позиции и проиграть. Давил, давил, дожимал. Запускал когти глубже. Цеплялся сведёнными руками. Требовал. Ждал. И в самом деле не знал, что делать, если ключик от наручников найдётся и Гуань сбежит с его тонущего корабля. Он по-прежнему задыхался от ощущения, что выбора нет. Но принимал это как должное. Он ведь сдался, верно? Сдавшиеся не вскидывают копья. Вероятно, молят о пощаде. Но Хэ не молил. Только разнёс полквартиры после очередного короткого разговора с отцом перед самым выпуском, а Мо наврал, что просто хотел посмотреть, как тот убирается - тот, кажется, поверил.
Просто Хэ сам себе проиграл. Привязался зачем-то. Слишком заигрался в свои  жестокие игры. И оказался в западне. А бежать некуда. Не к кому. Дальше только чужой план, в котором всё расписано от а до я. 
И причина бороться с предрешённым только одна. Вот только беда: причина, вероятно, не очень то хочет быть его маяком.
И это, пожалуй, разрушало его изнутри гораздо больше, чем всё, что происходило между ними в принципе.
И всё же Хэ продолжал мрачно курить, плохо спать в одиночестве, улыбаться, так как привык, воспитывать, бить, если что-то было не по его  плану и жадно смотреть. Так и не выдавив из себя свой крик о помощи.
А потом уехал. Славно, правда?

Хэ в этом уверен не был. Но это был вынужденный сюжетный поворот - его никто не спрашивал. Отказ не принимался - он  это прекрасно знал, Хэ вообще никогда не жаловался на отсутствие мозгов и отлично знал, когда можно лаять, а когда - нет. Очень умный мальчик, хорошо знающий, где лёд в самом деле может под ним с треском провалиться. И никогда, в самом деле никогда, не пытался совершить подобную попытку самоубийства. У их внутри семейной демократии было очень много сносок мелким шрифтом - он знал их все. И учиться в Европу поехал молча. И Мо об этом сообщил скучающим тоном, ни на что не надеясь, даже не пытаясь найти в его глазах хотя бы одну причину попереть против отца, зная, что проиграет. Говорил так, как будто это совершенно ничего ему не стоит. Как будто ему всё это по вкусу. Как будто он ни о чём не жалеет.
А он жалел.
И не хотел.
Но знал, что когти его давно запущены достаточно глубоко, чтобы расстояние и злоебучее время не уничтожили то хрупкое, то странное, то абсолютно ненормальное, что у них было.
И по-прежнему звонил. Писал. Надоедал. Не позволял забыть, решить, что наигрался, что больше не явится по его душу, не протянет руку во властном жесте, не коснётся, не оставит следов на бледной коже.
И, кажется, скучал. Но вслух подобного не произносил -  в их странной игре на выживание подобное было недопустимо.
Утешался только тем, что у них с братом был уговор. Хэ молча и без лишних выебонов едет учиться, а тот приглядывает за Мо. Ну и теми двумя придурками, но за их души Хэ торговаться не пришлось - всё и так отлично работало и без него. Это всё, что он мог позволить себе выторговать, поступаясь тем немногим, что ещё оставалось в его руках.
Это вообще всё, что он мог.
И это было важно.

Время летело. Не замедлилось, не остановилось. Хэ учился. Нет права на ошибку, нет права на проёб. Как всегда хорош. Как всегда изумителен. Как и раньше сидит на спущенном до поры до времени поводке и преимущественно не отвечает отцу, игнорируя. Пока он ведёт себя хорошо - можно. Если попробует устроить революцию - станет нельзя. Его в самом деле пугала не учёба. И вовсе не отъезд хуй пойми куда его так угнетал. Нет.
Он просто знал, что дальше. И вот это его в самом деле не устраивало. Не теперь. Раньше это было просто очередным пунктом его с одной стороной охуительной, а с другой совершенно  бессмысленной жизни. И следующего сюжетного поворота он ожидал со странным чувством с родни чувствам человека, который остался один против десятков, но жизнь продать по-прежнему хочет подороже, чтобы если помирать, то с песней.
Но, конечно же, не сделал ничего, что стало бы для него фатальной ошибкой. И ни капли своей осторожности не смущался.

Со своей потенциальной женой Хэ говорил холодно. Курил много. Думал о том, что девушка напротив мила, но совсем ему не нравится. Потому что она не малыш Мо. Она была слишком похожа цветок сакуры: красива, изящна, легка. Дочь кого-то важного для их сомнительного семейного бизнеса. Но для Хэ - это всё хуйня. Всё не то. В ней нет стержня, нет тайны, нет панциря, через который нужно продираться и даже мягкого нутра нет - вот она вся на виду, почтительна, вежлива, мелодично смеётся в кулак в ответ на его изящные шутки, от которых его самого тошнит. Она не выдержит его напора, если он хоть раз позволит себе потерять контроль и будет искренен в своих словах и действиях, не притворяясь, разрушая, ломая, оставляя на светлой коже вязь гематом, не сможет ему ответить. Она как экспонат в музее - красиво, но руками трогать не стоит. Это всё не то. Ему нужен цепной пёс, который рвётся со своей цепи, рычит, исходится на гавно, стоит лишь коснуться его болевых, пытается передавить, забрать себе контроль над ситуацией, трепыхается до последнего, стонет исступлённо под ним, сам не зная ненавидит ли в этот момент и если да, то кого. Ему нужен тот рыжий пацан, которого он никогда не сможет размазать. Ему нужно чужое упрямство, чужая сила, чужое ультимативное "заебал".
Ему нужен Мо.
И Хэ говорил, улыбался, смотрел. Курил.
И терпел крушение за крушением, подмечая как мелко подрагивают пальцы. Ощущая как пустота внутри разрастается, рискуя навсегда отморозить в нём что-то важное.
И снова пошёл против воли. Снова устроил переговоры, ерепенясь и заламывая руки. И всё радии того, чтобы, выплясывая на горящих углях, выторговать себе право вернуться домой, просто потому что не смог вот так всё перечеркнуть, зная, что даже его не хватит на то, чтобы предложить Мо быть для него любовником или что-то вроде того - он бы просто разорвал связь, идя по выложенной для него красной дорожке прямиком в ад. Не смог отказаться вот так, не дав себе, им, последний шанс. Ему нужен ответ. Ему нужен ответ Мо.
Готов ли тот быть его маяком при шторме в девять баллов? Или нет?

Хэ казалось, что он сошёл с ума, но всё же он ни о чём не жалел. У него на самом деле не было выбора, но он готов был проебать буквально всё и объявить войну людям, которым даже "нет" не стоило слишком часто говорить, если у него будет причина. Достойная. Настоящая. Рыжая и очень дерзкая. И тут он не мог позволить себе решать за двоих, навязывать свои правила. Арифметика простая: Хэ не из тех, кто любит сожалеть. Хэ вообще никогда не делает ничего, что может стоить ему головы. Хэ осторожен. Хэ - игрок. Но игрок осторожный, никогда не играющий ва-банк, если нет уверенности, что он выиграет. Вся эта дичь с учёбой в Европе, женитьбой на выбранной для него девушке и полноценное вступление в семейный бизнес - она была с ним всегда. Висела над его шеей как дамаклов меч и душила, но он о ней всегда знал. И был готов.
Когда-то был.

А теперь вот нет. Теперь он вернулся домой, чтобы отправиться прямиком из аэропорта в сомнительный район, где в ресторане работал помощником повара его малыш Мо, который, конечно же, игнорировал все попытки дозвониться до него. Шёл по улицам спокойно, совершенно наплевав на то, что Гуань Шань навряд ли подходящая для него партия с точки зрения отца. Ему просто плевать. В жизни Хэ было отвратительно мало людей, ради которых он в самом деле был готов бороться, как учил его брат. Мо был из этой категории. Это факт. А Тянь отлично умеет работать с фактами - мечтатель из него дерьмовый всё равно.
Хэ правда всё равно много обещал. И почти ни одно своё обещание не выполнил, кроме тех, что давал Гуаню наедине, не произнося ни звука. Вообще ничего не случилось из загаданного. Всё пошло по пизде. Всех раскидало. Но это разве важно? Тяню кажется, что нет. Но кое-что важное он на этих самых улицах, где смотрелся смехотворно в своих дорогих шмотках, которые не сменил на привычную одежду из такого далёкого по ощущениям прошлого, он всё же потерял. А теперь вот искал.
И с каким-то пугающим даже его хладнокровием ожидал развязки его личной драмы, не тянущей даже на дерьмовый сценарий какой-нибудь мыльной дорамы.

Чужое злобное приветствие Хэ игнорирует, усмехаясь, и также молча тянется за пачкой сигарет, спрятанной в кармане его дорогущего пальто, которое он может скинуть прямо на грязный асфальт, если вдруг понадобится - ему по-прежнему насрать на вещи, деньги и чужое мнение. Тянет время, неспешно вытаскивая сигарету из картонной, смятой немного, коробочки в целлофане. Прячет обратно, зажав губами маленькую потенциальную смерть от рака лёгких. Выуживает из другого кармана зажигалку, чтобы поджечь край, и глубоко затягивается, выдыхая дым в небо. Он может сказать сейчас всё, что угодно - это неважно. Мо в любом случае будет шипеть в ответ и огрызаться. Тёплые встречи - это не их формат. И Хэ от этого на удивление хорошо. Ведь он скучал вовсе не по выдуманному мальчику. А вот по этому. Конкретному. Лающему на него и смотрящего исподлобья.
И по чувству, что он дома.

- Смотрю ты без меня немного храбрости себе отрастил, малыш Мо? - слова звучат беззлобно, но взгляд тяжёлый. Пронизывающий. Изменился и не изменился одновременно. С ним, наверное, та же хуйня. Смешно, конечно. Но недостаточно, чтобы смеяться. Хэ затягивается ещё разок, почему нет? У него есть неделя. Неделя - это на самом деле очень мало. Но в его конкретном случае чертовски много. Целая неделя американских горок. Неделя затяжных боёв. Неделя на то, чтобы получить ответ. Почти маленькая вечность, за время которой можно перегореть или наоборот загореться с новой силой. - Даже спрашивать не буду скучал ли. Знаю, что в любом случае ответишь, что нет. Такой ты иногда предсказуемый, конечно.

Ещё одна затяжка. Тихий вздох. Окурок, брошенный под ноги и лениво растоптанный лакированным ботинком. Дико. Это всё так дико. Всё внутри Хэ орёт, что он должен просто забрать своё. Вырвать, если понадобится. Спрятать. Уберечь. Всё в нём требует схватить и бежать. Всё в нём про то, что он примчался сюда не просто так. А он медлит. Смотрит, любуется, усмехается. Делает шаг навстречу. И ещё. Двигается не стремительно - добыча давно в его руках, двигается медленно, как в полусне. Возвышается над сидящим непокорным ему от и до существом, тянет руку, касается чужого лица бережно, гладя. Такое знакомое ухо, серёжка та самая в мочке - едва ощутимый разряд прошивает тело, давно изученные им скулы. Пальцы скользят по чужой коже, игнорируя чужой недобрый взгляд, подушечка большого пальца застывает у края губы, пальцы цепляются за острый подбородок, вздёргивая без лишней жёсткости, но всё также ультимативно, как раньше. И как будто не было никакой разлуки. Всё как прежде.
И в тоже время иначе.

- Соскучился,- припечатывает, сообщая очевидное, игнорируя их внутренние правила общения. Заглядывает в глаза, уже не ухмыляясь, улыбаясь и толком не осознавая, что у него там на лице за сложное выражение - ему плевать. Пропал. Попал. Скучал. У него так мало времени. И так много желаний. - Ты ведь уже закончил на сегодня? Не знаю какие у тебя были планы на вечер, но теперь они совершенно точно совпадают с моими.

Взгляд говорит, что отказ он не примет. Пальцы держат крепко. На лице блуждает улыбка. Совсем не похож на ту милую девушку. И от этой мысли то ли горько, то ли сладко.

[NIC]Хэ Тянь[/NIC]
[STA]позови меня с собой[/STA]
[AVA]http://i.yapx.ru/F1XS3.jpg[/AVA]

+1

12

Хэ всегда выглядел так, словно весь чертов мир лежит у его ног. Эта блядская уверенность в собственных силах и вседозволенности выводила Мо до чертиков в школе. Он стального взгляда хотелось заорать, дать в морду, сделать все, чтобы чертов мажор прекратил смотреть вот так, как смотрел он – словно Гуань Шань его собственность, собака, которая смеет срываться с поводка, рвется на волю, а хозяин только посмеивается от этих попыток, затягивая поводок туже, сжимая его в руке крепче, не собираясь отпускать. Мо бесило. Это, и еще многое. Его вообще все бесило, что было связано с Тянем, хотелось послать его к черту, так далеко, чтобы он больше не возвращался. Хотелось посадить возле себя, когда он все же съебался в свою Европу, или куда он там укатил, и орать во всю мощь легких, что так поступают только гондоны конченные. Мо слабо волновало, что это было похоже на сумасшествие с его стороны, или на развивающуюся шизофрению – насрать, с блядским Хэ Тянем уже на все становилось насрать, если честно. С ним невозможно было нормально: тот не понимал, когда ему говорили «нет». Не желал останавливаться там, где нормальные люди уже повернули бы, не пытаясь перелезть через закрытую стену. Тянь словно не видел запретов, не признавал ничьих авторитетов, не считался с чужим мнением. Мо это бесило до блевоты. Он не дурак – чувствовал, что гладят против шерсти, приручают, как умеют, и от этого знания становилось так тошно, что хотелось сорвать чертовы серьги из мочек, вырвать с концами это последнее подтверждение о том, что он прогнулся, но руки словно сами останавливались, когда он, глядя в зеркало, пытался снять блядские гвоздики, чтобы заменить их на что-то свое, или же просто дать этим проколам,  следам его старой слабости зарасти.  Но не получалось. Гуань Шань не знал, с чем это было связано, он вообще был не из тех, кто копается в себе – не до этого было, когда заканчивались последние деньги на жратву, а матери не хватало лекарств. Он просто знал, что в школе, когда Тянь лез под кожу, ему просто хотелось сказать отъебаться. Сейчас, когда он свалил учиться, даже ничего не сказав предварительно, хотелось, чтобы он был рядом, просто чтобы от души врезать по ебалу. Заебало, если уж честно. Мо эта канитель заебала.

Он посмотрел раздраженно на пальто, блестящие начищенные ботинки и сигарету в тонких пальцах. Скривился. Блядские пальцы. Просто блядские. Хэ хватался ими за загривок намертво, не выпуская, не давая даже дернутся. Командовал, словно он главный. Кусался, сука такая, везде, куда мог только дотянуться. Он вообще любил брать жестко. Любить жестко. У него никогда не было хотя бы нормально, только через боль и доминирование – бдсмщик сранный. Мо помнил – прикосновение чужих рук почему-то эфемерно отзывались в памяти, и он даже передернул плечами, сбрасывая наваждение, от которого по спине табуном бежали мурашки – злые, словно урванные поцелуи, больше похожие на укусы. Засосы бесконечные на спине, плечах и шее, больше похожие на кровавые синяки, которые вечно приходилось прятать от матери. Чертов уебок. И он сам, долбаеб такой, кайфовал от жесткости. От борьбы. От чужой силы, что ощущалась кожей. И подмахивал, блядь, стереть бы себе память обо всем этом, с жадностью дорвавшегося. Приручил, сука. Ебанный мажор, который поматросил и бросил, как в рассказах для девочек, только у них не было счастливого конца, вот это неприятность. Мо, на самом деле, понятия не имел, что там происходило у Хэ в этой их ебанной семейке, он в это дерьмо не лез, а Тянь и не рассказывал. Предлагал, мол, ну спроси обо мне что-то, но Гуань Шань на хую это все вертел. Точнее, его вертели, а дальше уже было не важно, потому что это все, отношения их натянутые – ебанное фаталити. Без выхода и намека на нормальность. Вызывайте скорую, два долбаеба заигрались, что называется. Мо хотел и даже пытался послать это нахуй. Вот так просто, когда уебок съебал, сам поставил точку в этой херне, которая началась с идиотской драки – Гуань Шань с удовольствием вернулся в прошлое и дал бы сам себе сочного пенделя, чтобы в это дерьмо не ввязывался. В друзей этих, которыми они назывались, и дружба закончилась, стоило только отзвучать гимну школы на выпускной церемонии, удивительно, правда? Нихуя. Все было ожидаемо – а как иначе. Мо бы сам себе сказал: не привязывайся, этот лишай не отодрать даже с корнями. Иначе потом не будет смысла даже пытаться. Любая девчонка будет казаться не тем. Слишком сахарной и сладкой. Не будет вставать на сочные круглые попки, аккуратные сиськи, упакованные в какую-то кружевную херню, и вот это все, что так нравилось раньше. Будет не хватать стального взгляда, жесткого хвата на запястье. Долбоеба, который упорно лез в каждую щель, словно таракан, а ведь его даже не приглашали. Будет не хватать, сука, запаха. Одеколона этого, мажорского, который, чем он там пах? Сталью? Хуй знает.

Фаталити. Полнейшее, сука, попадание, трехочковый, который у Мо никогда не получался. Посадил таки на цепь. Рад этому, уебок? Только кто сказал, что Гуань Шань не будет пытаться сорваться? У него мозгов всегда было маловато, да и инстинкт самосохранения за время отсутствия Хэ рядом куда-то проебался.

От тяжелого взгляда, привычного – блять, как его не хватало, сука, ну нахуя ты приперся? Чтобы вскрыть ножиком подживающие раны? Молодец, справился, - Мо непроизвольно растянул губы в усмешке, показывая клыки. Как раньше. Скалился, словно псина, предупреждающе, мол, не лезь долбаеб, ладно, лезь, сука, руку убери, откушу же к хуям ее. От прикосновения ладони потряхивает. Как раньше. Гуань Шань смотрел в глаза, уже без страха – там, на глубине зрачков, сучья тоска. Вытрясти бы ее, отпинать, чтобы не вылезала больше. Хэ такая хуйня не идет. И семейка его ебанная, что продавляла, ломала хребет, ему не идет. Ему бы к его матери, нежной и ласковой матери, что накормит и поцелует в лоб. И скажет «пожалуйста, не напрягайся, я люблю тебя».

А вот теперь стоп. Тпру, Мо. Ты что, долбаеб? Соскучился на столько, что готов привести Тяня к матери? Создать убежище, в котором Хэ не будут ебать мозги, лишь бы не видеть тщательно скрытой тоски? Ну, нахуй. Просто нахуй. Сам разберется, а его чужие проблемы не ебали никогда. И плевать, что этот уебок из любого дерьма вытягивал его за шкирку, словно так и надо, Гуань Шань на такое не подписывался.

Он подписывался, видимо, на жесткую ладонь на своем лице. На палец, поглаживающий губы. Мо, не думая о том, к чему это приведет, что ему будет за такую фривольность, разомкнул губы и куснул Хэ за палец. Коснулся солоноватой кожи языком. Кончиком самым, словно заново вспоминая. Глаза в глаза – и запах, сука, этот запах. Стянуть бы еще это пальто мажорское, которое красной тряпкой маячило перед глазами. И тут же, не давая продолжить, отпрянул, вырываясь из жесткого хвата. Встряхиваясь. Смотря злобно, раздраженно. Сбрасывая наваждение. Что, думал, поманишь ладонью и все? Рядом будет, словно верная собачка? Катись нахер, Хэ. Нахер. Туда, откуда приехал, к друзьяшкам своим университетским, семейке шиндарахнутой. В трущобах Китая тебе не курорт – только срань и заблеванные улицы. Нашел, что ловить. Ему бы женушку миленькую, а не ебанутого на голову Мо, который срать хотел на всех этих мажорчиков и их законы в большом бизнесе.

- С хуя ли? – огрызается. Соскучился. Ага, десять раз. Соскучился, ага. Это по чему, спрашивается? По рукам этим, что ли? Или по тому, как кое-кто строит из себя невесть кого? Мо не боится быть очевидным. Мо боится быть привязанным. Шатал он эти привязанности. Шатал этот взгляд – жаждущий. Не поведется он снова на это, хватит. Потрахались пару раз, сломали кровать и хватит. Доразвлекались, - думаешь, можешь прикатить и вот так просто поменять мне все планы? Хуй. Чего надо?

Он знает, что нарывается. Знает, что огребет за такие приколы. Знает, что Хэ не дурак, каким кажется – видит сережки эти сраные. Видит и взгляд брошенной собаки, который Гуань Шань пытался скрывать. Но ему насрать. Шипы, кокон, который он возводил вокруг себя долгие годы, не так просто было сломать. Знает, если Хэ приехал – значит, так надо. Возможно, ради него и сорвался. Мо плевать. Просто… плевать.

- Ты же там со своей… семейкой, - он выплевывает последнее слово со всей ненавистью, на которую был способен, потому что отец Хэ, что кость в горле. Мо не видел его ни разу, но он уже его заебал. И страх вызывал до дрожи в коленях. Блядство, - возился. Чего тут забыл. Поиграли и хватит.

Гуань Шань нервно щелкнул зажигалкой, еще не убранной в карман. И думал. Прилетит ему по зубам или по животу в этот раз? И как быстро он успеет от этого уебка съебать.

[nic]Гуань Шань[/nic]
[ava]https://i.ibb.co/8BfjDLm/Nh3-CZdujw-Sc-1-1.jpg[/ava]
[sta]катись нахер[/sta]

Отредактировано Kate Bishop (2019-12-02 10:23:52)

+1

13

Хэ был хорош во многом, практически во всём, чем вообще когда-либо пытался заниматься, если всерьёз, конечно, тот же баскетбол вполне себе подтверждение подобного утверждения, немало отдающего самодовольством, которого в Хэ по слухам было немало (на практике он так глубоко никогда не копал и не собирался, если честно). Но в некоторых вещах он был буквально чемпион. Например, в самообмане. Это было родом из детства. Что-то вроде хлипкой соломинки, сотворённой им из ничего, исключительно для того, чтобы хотя бы попытаться самого себя спасти от всего того омерзительного, что происходило вокруг него, и в самом деле пугающего его до усрачки по малолетству (сейчас он уже не боялся, это были совсем другие  эмоции). И в этих своих попытках утопающего, спастись он не то чтобы преуспел.

Вечно он что-то себе обещал, а потом проёбывался. Или пытался закрыть глаза на несправедливость мира, уверяя самого себя, что ничего фатального не произойдёт, если он малодушно отвернётся, и сейчас совершенно точно не происходит - он ведь не смотрит. Или и вовсе давал самому себе или, явно не от большого ума, другим какие-то зароки, да обеты, надеясь, что, если он будет хорошим мальчиком, то обязательно случится блядское чудо, и не будет кошмаров, отступит одиночество, отец перестанет быть мудаком, а Чэн не будет больше воспитывать его кнутом, наживую вырезая из него веру в людей, которых по неосторожности, да по не знанию, как тут всё у взрослых по-блядски устроено, рискнул любить и уважать.

Так он начал курить, легко пообещав и себе, и Чэну, что бросит, как надоест - это ведь глупость, просто блажь, ведь бросить так просто, а стоит ему отказаться от этой дерьмовой привычки, въевшейся в него с запахом табака, он сразу заслужит звёздочку и случится чудо (это так смехотворно, что в пору поплакать над собственным здравомыслием, вернее его отсутствием в лучшие его годы). А теперь не был уверен, что бросит, даже если ему скажут, что у него рак лёгких, да и выдуманные звёздочки больше не воспринимаются как какая-то благость - ему уже давно насрать.

Так же уверял себя, что его семья нормальная, что всё будет в порядке, что нет ничего странного в том, что происходит дома, баюкал себя в собственных объятиях, убеждая, что родители просто друг друга не поняли, что они его всё равно никогда не бросят (как будто это хоть когда-то в самом деле было похоже на правду, но ведь во лжи, даже для самого себя, самое главное свято верить в надуманное, верно?). И спустя годы он понимал, что это была непростительно жалкая попытка утешить самого себя, не имеющая ничего общего с реальностью - его семья это маленький филиал ада, где каждый варился в собственном котле и услужливо подкидывал дровишек в костёр под чужим.

У могилы матери он будучи ещё совсем мальчишкой, рыдающим без стеснения, позволяющим себе быть искренним с этим омерзительным миром, безмолвно обещал, что вырастет достойным человеком, прижимаясь боком к тёплому и такому родному тогда брату, и, как водится, не преуспел - тут у него вообще не было шансов. По той же причине с пеной у рта доказывал Чэну, что вырастет и станет как отец, срываясь на истеричный крик, уверял, что тот будет им гордится, что он пожалеет, что бросил его (их, он бросил их, если уж совсем начистоту, но тому мальчишке было плевать на чувства брата - его волновал только он сам, не так уж и много изменилось, если задуматься), не реагируя на кривую улыбку брата, толком не понимая по малолетству, что обещает и о чём вообще заикается. Сейчас же не хотел не иметь ничего общего с собственным родителем, отлично понимая, что быть похожим на него не стоит, а о былых громких словах предпочитал не вспоминать, криво улыбаясь, когда его пытались сравнивать с тем, кто нацепил на него строгий ошейник и наблюдал за тем, как он выёбывается с затаенным на дне глаз знанием, что никуда его младший отпрыск не денется, разве что сиганёт ласточкой с моста, но это, конечно, маловероятно.

В этих своих агониях, в попытках спасти себя, уберечь от неудобоваримой реальности, от которой у него вечно случалось изжога, помнится даже обещал брату, что не будет таким как он, не будет мудаком, не будет пугающим до усрачки, не будет им, будет лучше, а по факту получился один в один, разве что рост разный и размах плечей - Хэ немного не дотягивал. Те же замашки, то же сложное выражение лица, те же проблемы, правда вот смирения меньше, а может быть просто не хватило ответственности за кого-то живого всю дорогу, вот и не дотянул немного.

А когда-то он и вовсе сам себя легко и непринуждённо успокоил тем, что доёбывается до Мо просто так, потому что ему скучно. Нет никакого смысла в происходящим и двойного дна тоже не существует, того самого, что смотрело на него зеленью чужих глаз, наливающихся кровью от злости и осознания, что он слабее и не может противостоять. И что все эти разряды тока, прошибающие насквозь, стоит Мо раскрыть пасть и послать его нахуй, пожар внутри от неловких проявлений заботы в его сторону, желание въебать и выебать тут же, легко читающееся в его собственных глазах - это всё тоже блажь, как курение.
И вот он здесь. Снова сам себя наебал, такой молодец. Очень самостоятельный мальчик, правда криминально неблагоразумный и, вероятно, ещё поплатится за это.

Он в самом деле убедительно врал себе о чём-то важном, ставя себе до одури странные цели и веря, что достигнет их, не забывая давать себе обещания, которые не имели ничего общего с тем что он реально мог и с ним самим в принципе, пренебрегая при этом самой мыслью о том, чтобы представлять себя кем-то другим. Более лучшей версией себя. Никогда не пытался самого себя обелить в собственных глазах, вполне удовлетворяясь тем, как другие обманывались. Опасный. В самом деле страшный человек. Хладнокровный. Способный в любой момент заступить за край, падая ниже и ниже. Собственник. Эгоист. Просто холёный мудак. Не наученный толком любить, не знающий как это вообще, если не через подачки, денежные взносы в чужие фонды и подарки. Ебанутый на всю голову. Человек, чей взгляд порой темнее ночи и это в самом деле пугает - его тоже в особенно плохие дни напрягало собственное отражение в зеркале. Человек, который привык обладать всем, что пришлось ему по вкусу, не слышащий слова "нет". Тот самый больной на голову ублюдок, у которого все предохранители срывало от ощущения власти, подконтрольности других и того, как ломается чужое тело под его пальцами, покрываясь россыпью кровоподтёков и рискуя не выдержать его напора.
Пугало ли его это? Пожалуй, нет. Никогда особо не пугало, напрягало может, но в меру, всё больше в рамках унылой рефлексии кому он нахуй сдался и где же его ебанное место под солнцем, неужто подле его отца. Но абсолютно перестало ебать, когда вписал себя собственной рукой в жизнь малыша Мо, ощущая себя как никогда раньше причастным к чьему-то мирозданию. Принял себя сразу после того, как ощутил себя не на обочине мира в своих дорогих шмотках, не приносящих ему особой радости. Знал ли об это мсам Гуань? Догадывался ли о том, как в самом деле был важен для Хэ, которого посылал нахуй по десять раз на дню? Маловероятно. А Тянь делиться вот этим странным, пугающим до сих пор, но определённо с приятным послевкусием, подозрительно смахивающим на металлический привкус крови во рту, может быть даже чужой, пусть и пытался, но, кажется, не преуспел. Просто потому что в проявлении чувств нормальными, общепринятыми способами был невероятно плох.
И вот он здесь. Чтобы.. Чтобы что?

Это был хороший вопрос. Из тех, о которых стоило бы поразмышлять до того, как сорвался из осточертевшей Европы, прямиком в Китайское захолустье в поисках грубого, злого рыжего пацана, чьи стоны и хрипы он сам мог воспроизвести в своей голове с пугающей лёгкостью. Но не  было времени на долгие расшаркивания и  бесконечные самокопания, в которых он всё равно был совершенно точно плох чуть меньше чем полностью. К сожалению или к счастью Хэ не знал и знать не хотел, предпочитая оперировать фактами, а не размышлениями "а что если". А если вот ни хуя? То, что тогда?
Да в принципе известно что. Вот она красная дорожка прямиком в сомнительный бизнес, вот она красавица жена, поди и пара детишек запланированы за него. И никого не будет ебать, что он вообще не по девочкам - ему скучно. Всем будет похую, где он там оставил кровавые ошмётки собственного сердца. Всем вообще нахуй не сдались его душевные терзания.
Разве что самому Мо.

Но это только теория. Реальных фактов на руках у Хэ не было, собственно, поэтому он здесь. Пришёл узнать ответы на не заданные вопросы, зная, что откладывать больше нельзя. И ведь дилемма была до обидного простой: он сам вписал себя в жизнь Мо, сам расписался за них обоих в книге судеб, связывая их тем порочным и больным, что между ними было в принципе, сам приручил, сам доебался, сам, сам, сам. Но сейчас не хотел быть вечным двигателем их дерьмового на вид тепловоза, прущего сквозь килотонны дерьма, которое они к себе примагничивали. Не хотел тянуть за поводок, насилуя во всех смыслах этого слова. Не хотел жалеть о том, что взбрыкнул, нахуй послал отца, отказался от женитьбы и громко, может быть даже чересчур, заявил, что он не желает играть во все эти игры с любовником и женой, не желает быть хуевым отцом хуевого семейства.
Он ненавидит жалеть.
(Он боится, что будет больно).

Только обо всём этом практически невозможно думать, когда его собственная рука по-хозяйски, до смешного привычно и властно держит чужое лицо. Об этом так легко забыть, когда чужие вдоль и поперёк изученные губы, из которых, если сделать всё правильно, может сочится сладковатая на вкус кровь, размыкаются, прихватывая палец. Из головы вылетают все вопросы, когда чужие зубы кусают, так привычно и так знакомо. И Хэ забывается. Улыбается криво, смотрит жадно, вспоминая, запоминая, воскрешая притупленные временем образы. Улыбается не зло, не страшно, многообещающе скорее, чуть склоняет голову вбок и поднимает одну  бровь - ему интересно, что его малыш Мо выкинет дальше. Он видит слишком много и они оба этом знают. Видит те самые гвоздики, от вида которых его всегда прошибало разрядом в 220. Видит в глазах, по лицу угадывает, что скучал, сука, хоть и не признается никогда вслух. Ему даже кажется, что он слышит пулемётную очередь противоречащих друг другу мыслей рыжего мудака, отлично знающего, что от его грубости ничего не изменится. Все щиты давно проломлены. Всё давным-давно уже сделано, возведены новые общие стены, воспоминания общие на двоих обжигают изнутри.
И как будто ничего не изменилось. Вот только Мо услужливо напоминает, сам того не ведая, что время игр закончилось. И улыбка Хэ не меркнет, но в глазах гаснет предвкушение, снова теряясь на фоне тщательно скрытой от чужих недостойных глаз тоски. Но Мо, наверное, видит всё равно.
Мо знает куда смотреть.
(Хэ нравится так думать, от этой мысли ему на миг становится теплее)
(но предохранители срывает как обычно и все идёт не по сценарию, а по пизде).

- С хуя ли? Мм.. ты тут, пока я отсутствовал, всё позабыл? Я думал, что ты у меня умный мальчик. Всё же так просто: я так хочу, ты же сам всё знаешь, малыш, вспоминай, ну же. И я не думаю, я знаю наверняка,- вид не в меру борзой псевдожертвы вырвавшейся из подозрительно не травмирующего его захвата, Хэ даже немного  бодрит. Так и не сломался. Всё также упрям. Всё также крысится, огрызается, выёбывается. Тянь догадывается, что это ненормально, но ему от этих маячков, что Мо всё такой же, что с ним никогда не будет просто, легче дышится. И вес на его плечах не кажется уже таким непосильным (но это всего-навсего иллюзия). - Мне нужен ты.

Пожать плечами до смешного просто, как и признаться зачем он здесь - он никогда и не пытался спрятать своих желаний и намерений относительного Гуаня, но скрыть опасный для них обоих вспыхнувший по мановению волшебной палочки очень хуевого волшебника гнев во взгляде невозможно. Хэ никогда не рассказывал про себя, свою семью и всю хуйню, связанную с ними, ничего сам по собственной инициативе - всё было слишком хуево и сложно, чтобы у него вообще возникало подобное желание, но частенько предлагал Гуаню спрашивать и даже в самом деле был готов отвечать. А тот не спрашивал. Хэ продолжал молчать, скрывая все детали, которые тому не стоило знать, раз ему недостаточно интересно, чтобы начать задавать вопросы, но не собственные эмоции после общения с семьёй или случайной ночёвки в родительском доме, полном роскоши и воспоминаний, имеющих мало общего с понятием "счастливое детство". И всё это привело к тому, что Мо раз за разом говорил про его семью то, чего не стоило выплёвывать в подобном тоне. И каждый раз.. огребал. Тянь даже не пытался себя сдерживать - зачем? Они оба знали правила игры. Они оба им следовали неукоснительно, изредка сбиваясь на пугающую их обоих нежность и адекватную заботу. Хэ, не раздумывая, прикрыл бы собственным телом этого рыжего ублюдка, ставшего слишком важным, чтобы отказаться от него добровольно, от пули или от ножа. Но не собирался терпеть его попытки говорить о том, о чём он по собственной воле знал примерно ни хуя вот так. Таковы правила. Таков их хуевый немного пластмассовый на вид и ощупь мир.

- Забываешься.

Хэ, даже не договорив своё едкое замечание, на выдохе наносит удар с ноги в чужой живот так, как будто занимается подобным каждый божий день и на секунду задумывается, что может быть Мо так зло говорил о его семье, потому что ему было не всё равно, что происходит с ним? Но это снова догадки. А Хэ всегда плохо гадал по кофейной гуще или чужой блевотине - по второму возможность погадать выпадала чаще. Следом за ударом ноги, который Тянь даже не пытался как-то смягчить, он делает молниеносный рывок вперёд, подхватывает своего строптивого любовника за грудки, цепляясь за чужую одежду чересчур отчаянно, пожалуй,  вздёргивает вверх, пришпиливая к стене, удерживая едва ли не на весу - кажется, носки чужих кед касаются асфальта. И оказывается в опасной близости к своему личному сорту героина, криптонита и прочего дерьма, делающего его одновременно сильнее и слабее, счастливее и несчастнее. Слишком близко. Глаза в глаза, лицом к лицу. Смотрит. Он всегда смотрит с жадностью, вдыхает чужой аромат, едва различимый за запахами кухни, которые, впрочем, тоже ассоциировались у Хэ сугубо с Мо, раздувая ноздри и задыхаясь то ли от переизбытка кислорода, то ли едва ли дешифруемого комка эмоций где-то в груди. И наклоняется к самому уху, помеченному им теми самыми гвоздиками, чтобы говорить тихо, как будто нараспев и точно быть услышанным.

- Не говори о том, чего не знаешь. Не так. Не в таком тоне. Ты ведь не забыл, что плохие мальчики всегда получают своё наказание? Надеюсь, что нет. Я приехал сюда к тебе, блять, из-за тебя, хоть ты и не берёшь трубку принципиально. Поэтому будь добр, прекрати выёбываться, забери свои шмотки из ресторана и поедем ко мне. Или к тебе - мне похуй,- ему правда без разницы и он уже заебался пытаться подать понятный для Мо сигнал sos. Идиот, упорно отрицающий, что игры играми, но всё всегда было в разы сложнее, чем ему нравилось думать, утомлял Хэ своим упрямством. И выебонами такого рода тоже. Времени нет. Нихуя у них нет. И права на ошибку тоже нет. И Хэ, тому самому Хэ, которого одновременно злит и вдохновляет чужая привычка огрызаться, которого кидает из одной эмоции в другую как рыбацкую лодочку в девятибальный шторм, очень нужно, чтобы Мо попридержал коней, вспомнил кое-что важное о нём, о них, и сделал то, что от него ждут. Разве это так сложно? Разве так сложно хоть раз увидеть больше, чем Тянь показывал, буквально пихая то, что ему хотелось, под нос Гуаню? - Я всё ещё готов отвечать на твои вопросы, если ты, наконец-то, блять, осмелишься их озвучить, а не будешь просто сидеть и злиться, что я тот ещё мудак, который почему-то поматросил, съебался, но не бросил и всё ещё не положил на тебя хуй, забыв как надоевшую игрушку. Но не здесь. Поэтому засунь своё очень ценное, сука, мнение по каждому моему шагу, знать о которых никогда ничего, блять, не хотел, себе в задницу и делай, что я прошу. Договорились?

Зубы мягко смыкаются на чужой мочке уха, как ни в чём не бывало, ставя точку в его гневном монологе. Кончик языка пугающе мягко касается кожи, вырисовывая незамысловатый узор. Хэ сложно. Хэ переёбывает от каждого чиха Мо. Он всё ищет ответы на свои вопросы. И ни хуя не видит. И катается на своих американских горках: от злости к нежности, от отчаяния к надежде, способной его спасти, от любви к ебучей ненависти и острому желанию въебать и выебать. А Мо, кажется, вообще не понял, что сегодня его приезд не как обычно. Не повод напомнить о себе и доебаться. Не попытка унять тоску или развлечься. Нихуя он, короче, не понимает. И от этого Хэ и смешно, и больно, и внутри так щекотно от мысли, что это в его жизни всё через жопу, а у Гуаня ощущения как прежде. Никакой ебучей тоски. Никакой предопределённости. Только стойкая вера, что Хэ обязательно наиграется и бросит его. Насовсем. И от этой мысли у Хэ снова отрубает предохранители и губы его смещаются от уха, на котором всё ещё виден след укуса, по скуле ниже и вбок, прямо к губам, в которые он впивается с жадностью, остервенело, раскрывая губами чужие, вечно говорящие то раздражающие его вещи, то веселящие, помогая себе языком, кусает, требуя ответа.
О да, он определенно безумен. И виноват в этом только Мо.

Руки разжимаются резко, как будто не он только что впился в чужой рот, вовсе не он цеплялся за другого слишком крепко, чтобы хоть кого-то обмануть, что ему не нужно было чужое тепло, и сам он отстраняется, делая шаг назад, сверля рыжего идиота сложным взглядом, то ли раздевая, то ли умоляя услышать его.

[NIC]Хэ Тянь[/NIC]
[STA]позови меня с собой[/STA]
[AVA]http://i.yapx.ru/F1XS3.jpg[/AVA]

+1

14

Мо не мог точно сказать, от чего его так переебывало: то ли от того, что Хэ, сука такой, сорвался в эту свою Европу, не предупредив, послав самого Гуань Шаня буквально нахер с его желаниями и мыслями, или от того, что возвращался вот так – сделав вид, что никуда не уходил и еще что-то смея требовать. Спрашивается: а чего ты удивлялся то, мальчик, на твое мнение большой и толстый хер клали еще со школьных времен, ультимативно, с помощью кулаков и грубой силы заставляя делать то, что нужно не ему. Он видел – знал – что стоит ему вякнуть и Тянь положит к его ногам весь мир, даже не вспотев. Он знал, что, напиши он простое «вернись» или ответь на звонок хоть раз по-нормальному – Хэ бы действительно вернулся. А вместе с ним вернулись бы и попытки Мо перехватить хоть толику доминирования, вновь воздвиглись бы стены вокруг сердца, не дающие Тяню пустить слишком глубоко свои корни. Он мог бы принять – грубую заботу, ультимативные фразы, жесткий хват на затылке и желание защитить от всего мира одним лишь взглядом, если бы ему самому хоть что-то из этого было нужно. Гуань Шань – долбаеб, который сам себя порой не понимал, берегов не видел, но уж в это он просек четко: шатал он эти попытки показать, кто в доме самец путем принижения ближнего своего. Хэ мог делать все, что угодно, чтобы выразить свою извращенную любовь, мог как угодно помечать его, да сердце мог выгрезти зубами, но Мо заебало. Огребать ни за что – за попытки огородить себя, оставаться собой, брехливым мудаком – заебало. Оглядываться – влетит ли сейчас за то, что он говорил от сердца, как думал – заебало. Думать за двоих, понимать, что семейка Хэ, эта ебанутая семейка, зажавшая его в тиски, о чем он не рассказывал, но до чего у Мо хватало мозгов дойти самому, не отпустит младшего сына так просто – тоже заебало. Его заебала эта щемящая боль в груди, когда без него так же хуево, как и с ним.

Гуань Шань, если бы захотел, мог бы вписаться в жизнь Хэ также легко, как он это сделал для него, не спрашивая у Мо его мнения: стал бы телохранителем там, грел бы чужую постель, словил бы роль любовника на выходные, если жена достанет, все как в ебанутых бульварных романчиках. Мо представлял это так легко, что его аж выворачивало, бесило до искр из глаз осознание, что у них нормально даже не прописано в анамнезе. Мо бесила, до подрагивающих рук бесила сама мысль о том, где-то в глубине себя он признавал, что впустил. Внутрь себя. В то самое мягкое, слабое нутро, которое защищал воздвигнутыми стенами. Ему хребет ломала мысль о том, что он ради него, этого ублюдка, для которого он не значил ничего и, в ту же секунду, был для кого-то целым миром, он сам готов переломать себе все кости, под поезд лечь, если нужно будет. И не ложился. Сбегал, стоило появиться такой возможности, закрывался, возводил стены, не поддавался ни под протянутые ладони, ни под просящий, даже мягкий иногда, взгляд. Вел себя, как настоящий долбаеб, но искренне считал, что в этом Хэ Тянь сам виноват. Он сам предпочитал давить, а не искать другой подход. Сам разрушал, до крошки, пыли разносил железобетонные ограды, которые Мо выстраивал с поразительным упорством утопающего. Хэ возвращался, когда хотел. Исчезал, когда хотел. Брал, когда хотел. Не спрашивал, как ему, Гуань Шаню, нравилось – фиксировал ладони, покрывал тело кровавыми засосами, втрахивал в постель, не давая и шанса на освобождение. Доводил до исступления. Выцеловывал веснушки на плечах и лице. 

Заебало.

Наверное, стоило перестать прятаться. Вылезти из скорлупы своей, ракушки, в которую он залез, отсвечивая из расселин раздраженным взглядом. Поговорить – нормально. Вытащить язык из задницы и объяснить, наконец, Хэ все, что Мо не устраивало. Но он все еще помнил, до чего доводили хотя бы попытки таких разговоров – эфемерная боль от ударов по солнышку не проходила, доводя его попытки хоть что-то вякнуть лишь до испуганного взгляда. Наверное, стоило хотя бы попытаться понять, что нужно ему самому, но Гуань Шань не хотел влезать в настолько тонкие материи и разбираться в собственных чувствах и эмоциях – слишком сложно, чтобы даже начинать запариваться. А ради Хэ он и вовсе не хотел таким заморачиваться – жопой чувствовал, что понятнее и проще ситуация не станет. Если Тянь поставит вопрос ребром, а он поставит, Гуань Шань знал, что не сможет дать ответа. Просто потому что внутри у него самого этого ебучего понимания «а что дальше» вообще не было. Он бы предпочел, чтобы оно разрулилось как-нибудь само.

Колено по солнышку прилетело ожидаемо – Мо даже успел немного сгруппироваться, но воздух все равно вышибло из грудины так, что он на секунду попрощался с жизнью, мысленно послав Хэ на такие хуи, что ему и не снились. Вот же блядь, не может нормально, не слышит то, что ему Гуань Шань буквально кричит в ебало – сразу врубает обиженку, принцесску на горошинке. Сучий эгоист, привыкший, что все по его, на этой блядской тарелочке с каемочкой. Выдумал себе какие-то правила, корону на голову напялил и сидел своей задницей на троне, делая вид, что у них все, блять «нормально». Десять раз, ага, как же.
Поцелуй обжигает, к сожалению, буквально. Мо не сопротивляется – позволяет Хэ прикусывать мочу, а после целовать жестко, как он привык, порыкивает в чужие губы, чувствуя, как ком из раздражения застрял где-то в глотке, буквально мешая дышать. Он бы выблевал его вместе с собственными внутренностями, разодрал себе кожу пальцами, чтобы добраться до этого удушающего места, вырвать с чувствами, послать этот выводящий комок куда подальше. Чтобы не видеть боль, смешанную напополам с раздражением, в глубине чужих зрачков. Чтобы чужие пальцы не прикасались к коже так отчаянно, обреченно. Чтобы не дорывался, словно какой-то зависимый, до дозы. Гуань Шань вот дорвался – шипит, когда Хэ, совсем не ласково прокусывает губу, что поцелуй теперь привычно отдает металлом. Его слова, эти блядские слова, набатом стучат в голове, разрывают сознания, и Мо хочется орать, хочется дать со всей дури Хэ по ебалу, чтобы очнулся мажорчик хуев, чтобы у него в голове было не только «я хочу», но и «я должен» - давать пространство. Не замыкаться. Разговаривать, сука, ртом, а не членом. Гуань Шань и сам хорош – засовывал язык в жопу и не пытался понять, словно последняя мразь, но его и не оприходывали против воли, не гладили, против шерсти, приручая и подавляя какие-либо желания, не соответствующие взгляду Хэ Тяня на мир. Бесило. Блядски.

- Если тебя, блять, не ебет мое мнение, ты нахуя вообще прикатил? – злость в Мо клокочет, вырывается, словно ебанная магма из вулкана, и ему кажется, что если Хэ пизданет еще хоть слово – он не сдержится и треснет его, наплевав на то, что потом сам же и будет блевать желчью, пытаясь пересчитать уцелевшие кости, которые, с Хэ станется, превратятся в кровавое месиво, - тебя никогда мое мнение особо не волновало: захотел – съебал. Захотел – выебал, хорошо устроился? Что ты хочешь от меня, Хэ? Чтобы я был рядом, пока ты будешь выполнять приказы отца и станешь главой семьи или что там от тебя хотят? Занял роль любовника, тебе это от меня нужно? Или я для тебя игрушка: приехал на выходные, трахнул и свалил? Что тебя от меня надо, Хэ Тянь, сформулируй, будь любезен, без этого твоего мордобоя, а то меня эти приколы заебали. Ты ни разу не попытался у меня спросить, чего хочу я, а еще смеешь удивляться, какого черта я не хочу с тобой разговаривать. Пошел бы ты нахер, Хэ Тянь, если думаешь, что я хочу греть тебе постель, пока ты развлекаешься где-то с женой, - у Мо накипело. У Мо внутренние раны гноились, отказывались заростать. У Мо болело и хер стоял колом, словно по указке встал, стоило ему почувствовать чужие губы в опасной близости от своего лица.

- Не поедем мы никуда, пока ты нормально, на четком китайском, не скажешь, чего ты хочешь, Хэ. И пока не прекратишь хуярить мне по животу вместо разговоров.

Мо, наконец, прикурил сигарету, с раздражением выдыхая дым прямо в чужое лицо. Лицо человека, которого хотелось засосать. Лицо человека, которому хотелось отдаться без остатка. Лицо человека, которого хотелось послать так далеко, чтобы не смел даже появляться рядом.

[nic]Гуань Шань[/nic]
[ava]https://i.ibb.co/8BfjDLm/Nh3-CZdujw-Sc-1-1.jpg[/ava]
[sta]катись нахер[/sta]

+1

15

Хэ всегда чётко знал, чего хочет. Как и знал, чего добивается теми или иными действиями. Просто этому ему пришлось научиться быстро, потому что никто и не собирался угадывать за него, чего он там хочет и который зайка ему нужен. Всем вообще в целом было насрать, чего именно хочет он, особенно, если ему не хватало мозгов сформулировать хотелку так, чтобы произнести её вслух без запинки и неуместной истерики. И он научился. Научился, видимо, для того, чтобы почаще заталкивать свои глобальные хочу поглубже себе в задницу. Ну и для того, чтобы те, что поменьше сбывались. Это ведь так просто. Всего-навсего нужна расставить шахматные фигуры на доске в нужном порядке и чётко обозначить свою позицию, а дальше.. ну а дальше как повезёт. Пока он учился в школе, пока был просто не самым благополучным подростком, в принципе везло часто - он отлично видел берега и никогда не пытался прыгать выше потолка, к которому на такой случай был подведён ток.

Он хотел ни в чём себе не отказывать - у него были деньги. Он хотел, чтобы его не трогали лишний раз - его не трогали, пока он вёл себя прилично. Он хотел играть в баскетбол - его желание приняли благосклонно. Он хотел не быть при няньках - его научили защищать себя и отпустили на волю, не отсвечивая на горизонте. Он хотел Мо - он получил Мо. Впрочем, последняя сделка была больше похожа на сделку с дьяволом, просто потому что это была совсем другая партия и второй участник игры не совсем был в курсе правил. И совсем не умел формулировать свои желания, боялся их как огня и выбирал всегда одни и те же варианты ответов. Пошёл нахер. Отвали. Я пошёл.
И это было очень неумно с его стороны.

Не смотря на все деспотичные черты Тяня, вопреки всем его подозрительным наклонностям, он в самом деле был готов слушать Гуаня. Он был готов положить к его ногам весь мир, спрятать его от любой опасности, закрыть собой, лечь под поезд, встать перед несущимся на полной скорости джипом, отдавая себе отчёт в том, что идея дерьмовая. Всего-то нужно было сказать: я хочу. Он был готов попытаться стать нормальным, быть проще, прекратить это бесконечное давление - единственное верное оружие против попыток его странного болезненно любимого и очень глупого мальчика прятаться в свои ракушки. Но его никто ни о чём не просил. Ему ни разу не сказали: я хочу не так. Всё, что он слышал - это были жалкие даже просто визуально попытки сбежать, вдаваться в которые Хэ откровенно устал, в конце концов он не психотерапевт и его собственные тараканы вытанцовывали странные танцы днями напролёт. И единственное в чём Хэ был уверен, так это в том, что любые попытки снова сделать ноги крошились в мелкую крошку от метких ударов - понятного для них обоих языка, и совершенно терялись на фоне заботы, которая то и дело прорывалась сквозь чужие щиты. Хэ не монстр. Может быть он эмоциональный калека, и определённо у него не всё в порядке с головой и да, он достаточно жестокий человек сам по себе. Но Мо был ему важен. Может быть даже важнее, чем его собственное благополучие.
Но тот то ли этого не понимал, то ли просто игнорировал, потому что по-прежнему боялся привязаться. Ведь он даже задавать вопросы боялся.
Или просто не хотел, потому что ему это ни к чему.

И это всегда выводило Хэ из себя.

Это всё по ощущениям было как кидать мяч в кольцо в одиночестве. Удовольствие ниже среднего, но зато ты самый лучший. Только Хэ не нужно было это ложное ощущение, что он лучше, быстрее, сильнее. Ему не нужны были подтверждения, что жизнь его заставила так раскорячиться, что даже мысль о попытках не делать то, что хочется и не требовать того, что так нужно, в голову не приходит. В отличие от Мо он отлично понимал, что никому из них не повезло. Пусть и не повезло по-разному. Он это видел. Он ещё помнил как Мо блевал у двери дорогущего ресторана и знал, что это всё не из-за нервов. Всё гораздо сложнее и глубже, пусть ему так и не поведали эту грустную историю, вполне справедливо считая заносчивым мудаком, но по-прежнему упуская важные детали. Но и у него его сладкая жизнь в шелках была сладкой первые пять секунд, по факту у него была симпатичная клетка и много головной боли. Он, в отличие от Мо, не мог решать сам, что будет лучше для его семьи. Ему такого права не давали. Да и, справедливости ради, будь у него что-то подобное в анамнезе, он бы просто съебался куда подальше, вполне справедливо решив, что всем так будет лучше.
Но увы и ах.

И сегодня ему чертовски хотелось поговорить. Изначально. Сейчас то, конечно, хотелось скорее то ли оказаться в горизонтальном положении, то ли прямо тут, решив парочку насущных проблем, не особо напрягаясь из-за неподходящего интерьера. И ещё разок впиться в губы, на которые так задумчиво смотрел, почти не моргая, вспоминая их вкус, ассоциирующейся со вкусом чужой крови. И, конечно же, ему не было стыдно за то, что у него сорвало предохранители. Пусть здесь и не для того, чтобы лишний раз провести воспитательный процесс, дрессируя, ему вообще не интересно давно уже сломать Мо. Ему другое нужно. Только объяснить это так, чтобы мудак напротив, предпочитающий встречать его наездами и наступая на все любимые мозоли разом, услышал и не успел сообщить что-нибудь слишком горькое на вкус, не мог. Не умел. И не факт, что вообще пытался.
Всё как-то не до этого.

Впрочем, Мо умел удивлять. До сих пор. Такого словоблудия Хэ от него не ожидал и, приподняв бровь в ответ на вопрос, на который он, кажется, отвечал или может быть только подумал, что уже ответил, перебивать не стал. Слушая с плохо скрытом интересом, правда плохо понимая, что вообще, блядь, происходит, и тут же закуривая, просто потому что иначе они рисковали закончить вечер в больнице. Его и так потряхивало от высказанных претензий, от озвученных мыслей, что уже не первый месяц бултыхались в бульоне пугающих чувств в его собственной голове. От Мо, которого, кажется, чуть ли не в первый раз прорвало и откровенно повело спустя сколько-то лет всей это чехарды. И всё это было очень увлекательно.
Только глупо как-то, учитывая срок обета молчания. И не вовремя. А может быть наоборот.
Может быть они просто здесь всё порешают и разбегутся? И пусть будет больно. Пусть будет тошно. Пусть желчь продолжит подступать к горлу, выбешивая. Зато всё сразу станет понятно. И просто.
Гораздо проще, чем было все эти годы для Хэ, который так отчаянно цеплялся за Мо, что случайно передавил удавку на шее и кажется довёл до той самой точки невозврата, на которой так опасно сейчас раскачивался единственный, наверное, человек в мире, который его в самом деле волновал.

- Ох, малыш, с тобой никогда не бывает скучно,- и это правда. Хэ вообще не врёт Мо, он всегда говорит правду, просто тот слишком редко задаёт вопросы. Раз в столетие и то, если сильно довести, а это на самом деле не так просто, не смотря на то, что сейчас его в самом деле только что не трясло от обиды что ли и злости - Хэ не так хорошо разбирался в чужих эмоциях. Свои то не всегда было просто разложить на простые составляющие. И дым, так нагло и так вызывающе выдыхаемый ему в лицо его даже не задевает - это всё детские погремушки, у них тут, как оказалось, есть вещи поважнее. И пострашнее. Гораздо страшнее. А Хэ всё равно улыбается, хоть и смотрит пугающе внимательно, точно зная, что глаза потемнели от с трудом сдерживаемого желания въебать, ну или выебать. Тут разница всегда была не слишком заметна. На минутку, короткую, какую-то обрезанную и едва дышащую минутку, он вдруг подумал, что гордится Мо. Это глупо, конечно. Совсем нелогично и не сказать, что очень-то обоснованно. Но какая к чёрту разница, верно? Ведь этот странный и так глупо боящийся собственных желаний парень вдруг отрастил язык, достал его из жопы и смог наконец-то объявить, что его всё заебало. Не как обычно, когда Хэ ему не верил. А как-то по-особенному. И Хэ даже с ним был согласен.
Его тоже всё заебало.

- Я спрашивал. Просто мне твои ответы не нравились. Ты вечно пиздел мне в лицо, что единственное чего ты хочешь - это чтобы я съебался. Судя по всему, такой сюжет тебя тоже не устроил,- просто констатация факта, ошмётки надежд, подавших признаки жизни после жалобы, что он взял и съебался, ведь это, оказывается, было важно и странное чувство пустоты внутри, не дающее пресловутой лёгкости, а наоборот прижимающее к земле и напоминающее, что ему на роду не написано быть счастливым. С ним такой хуйни просто не могло случиться, о чём речь вообще. - Знаешь, в чём наша проблема, родной? Нет? Я расскажу. Ты, блять, сам не знаешь чего хочешь. Боишься просить. Боишься довериться. Боишься, боишься, снова боишься. А что я, по-твоему, должен был делать? Поверить тебе и съебаться? Но я этого не хочу. В отличие от тебя, я всегда чётко формулировал свои желания. Поэтому следовал именно им, что в целом, конечно, подтверждает твою так себе завулированную мысль, что я эгоистичный кусок дерьма, но что-то я не вижу множества других вариантов. Но раз ты так устал от этой вопиющей несправедливости, то давай сыграем в игру. Я задаю вопросы, а ты отвечаешь. Это же так должно работать? Так, чего ты хочешь, а чего так отчаянно не хочешь? Что тебя бесит больше: что я возвращаюсь или что я, сука такая, уезжаю, хотя в принципе самое частое, что я от тебя слышу: съебись? М? Ты разве просил меня остаться? Хоть один ебанный раз? Или я должен был сам догадаться? Впрочем, это не по правилам. Чего ты хочешь, Мо? Сформулируй. Скажи вслух. Это почти не больно, честное слово.

Разговоры не их стезя. Это было очевидно с первой встречи, это вообще всегда лежало на поверхности. А ведь всё так просто, что даже тошно. Мо чертовски нравилось считать, что мудак здесь только Хэ. Что это он во всём виноват, что всё делает через жопу, что давит, ломает, заставляет. Что он всё сам, сам, сам, сам. И это было недалеко от правды. Вот только у правды всегда есть две стороны и вторая была вообще не в пользу Гуаня, который вечно выёбывался, отрекался, прогонял, всего боялся и всем своим видом пытался дать понять Хэ, что он ему нахуй не сдался. А оказывается вот оно как. Его обидели. Забыли спросить, чего он хочет. Раз сто, видимо, чтобы услышать уже хоть какой-то адекватный вопрос. Мило, правда? Хэ так не кажется и он закуривает вторую сигарету, выбросив первую под ноги. Ему отказывала выдержка. И хотелось не просто въебать, а избить до кровавых соплей, бить, пока не выблюет из себя всё это дерьмо, которое так мешало им продвинуться с мёртвой точки. Но он, вот же странно, правда, услышал просьбу. Пусть и высказанную как претензию. И он правда готов был исполнять желания Мо. По крайней мере попытаться.
Вот только он нигде не расписывался, что не будет избивать словами, умело вскрывая панцирь и всаживая в него нож за ножом с хладнокровием палача.
Их тут мудаков двое.
Просто Хэ обычно не жаловался.

- Я никогда не предлагал тебе греть мою постель, пока я развлекаюсь с женой. Ты сам это себе придумал. Как и сам себе придумал, что я съебался в свою Европу с концами, и, я так понимаю, что причины ты уже тоже для себя определил, в очередной раз забыв, сука, спросить словами через рот. Ты вообще фантазёр. И тебе нравится делать из меня мудака, да? Ну я не против. Мне не жалко. И, не поверишь, я приехал поговорить на очень животрепещущую тему и ты, пожалуй, уже начал, хотя место не сказать, что подходящее. К слову, поговорить с тобой. Словами через рот. Но, кажется, у нас это плохо получается.

Хэ пытается пожать плечами, но у него ни хуя не получается. Ему кажется, что он какой-то зыбкий, идущий рябью. Ненастоящий. Его трясёт. От злости, от того, что вскрылись какие-то старые раны, от дыры в груди. От чужой предательской сейчас искренности. От ебанной несправедливости. От мысли, что он всё проебал. И он снова делает затяжку, чтобы хотя бы попытаться поймать нужный сигнал из космоса. И ни-ху-я. Он что, в самом деле ожидал услышать тут что-то дельное? В самом деле думал, что ему скажут, что жить без него невозможно? Он что, правда, собирался задать свой крамольный вопрос и даже пережить ответ? Он, что, серьёзно?
Это, блять, даже не смешно. Им уже давно не по шестнадцать лет. Они взрослые, казалось бы, люди. А обидки все старые. И слова колючие, неосторожные. И Хэ просто устал. Устал всё это вывозить на собственных плечах, упрямо доказывая себе, что это нужно не только ему. Что Мо просто не понимает, чего хочет. Сам себя боится. Он вообще устал держать на своих плечах этот пугающий его вес груза ответственности хуй пойми за что, превозмогая. Он не железный. И у него даже нет толком отдушины. Казалось, что есть. Но теперь отдушина вдруг обрела голос и начала хлестать словами так, что у него внутри всё  превратилось в кровавое месиво.
А оно вот как.
Его не спрашивали. Ему вдохнуть спокойно не давали.
Насилие. Всё это про насилие.
И Хэ вдруг становится дико смешно. Он просто не научен ни плакать, ни выть, если совсем плохо.
И он смеётся, качая головой в такт рваному смеху, давится дымом, закашливается и снова издаёт звук, больше всего похожий на смех.
Он по ходу дела просто-напросто сам себя наебал.
Но всё же он ещё не получил все ответы. Час истины поди ещё не  закончился.
Это должно быть чертовски весело, разве нет? Разве это не весело вскрывать себе грудную клетку и заглядывать в чёрную дыру вместо сердца? Разве это не забавно не касаться вообще, хотя больше всего на свете хочется вцепиться и не отпускать? Разве это всё не смешная шутка?

- А ещё я скучал. Смешно, правда? Мне, кажется, не положено. А я снова тебя наебал и скучал.

И это почти признание в любви. Это повторение пройденного. Это чистосердечное.
Это невысказанное "она не ты". И оставленное совсем за кадром "и она нахуй мне не сдалась".
Но разве Мо хоть раз осилил прочитать между строк, верно?

[NIC]Хэ Тянь[/NIC]
[STA]позови меня с собой[/STA]
[AVA]http://i.yapx.ru/F1XS3.jpg[/AVA]
[SGN] [/SGN]

+1

16

Мо прекрасно понимал, в чем его блядская проблема: ему бы в дурку под белы рученьки, с врачом по душам побеседовать, по братски перетереть, так сказать, чтобы выбил из него все то дерьмо, которое, спасибо, Шэ Ли, в нем варилось и пованивало. Тут идиотом быть не нужно, чтобы понять, откуда идут все проблемы и, в случае Гуань Шаня, дай боже, если треть из них из детства. Все остальные из подросткового, этого блядского пубертатного периода, в котором он умудрился вписаться в плохую компанию, огрести там по самое не балуй и заработать то ли травму, то ли хуй пойми что, что мешало ему начать хотя бы думать головой. Удобно было бы во всем винить Хэ Тяня – Мо с этим справлялся весьма успешно  - но он, пускай и был мудаком, но все же не конченным: видел прекрасно, что часть мозгоебства, хуйни, которая у них происходила и доводила если не до больницы, то как минимум до чернушных синяков, происходила из его поразительной неспособности открывать рот и использовать его по назначению, а не только для того, чтобы посылать всех нахуй, хотя и это  было навыком полезным – чего не отнять, того не отнять. Ему бы вопросы задавать. Ему бы честно сказать, что от рук, сжимающих крепче, от взгляда стального его иной раз переебывало сильнее, чем от самого мажорского ресторана. Ему бы признаться, что его неумение, страх даже высказывать свое мнение возник не из воздуха, ага, хуй там плавал, кто вообще позволял себя прижимать к ногтю каждый божий день, а из-за того, что Шэ Ли не гнушался использовать грубую силу похлеще Хэ – да и не только ее: Мо никогда и никому не признается, что эта сука умела давить, ломать так, как Тяню и не снилось. Морально раздавливать. Превращать в ничто. А после, словно удовольствия ради, клеймить. Проколы в мочках, пускай перекрытые уже чужими сережками, все еще служили напоминанием. Гуань Шаню справится бы с этим, но любое убеждение самого себя, что эти три еблана и рядом не стояли с Шэ Ли, как-то не срабатывали, стоило только чужому колену прилететь по солнышку, стоило только услышать, как ему говорят «замолчи». Он молчал – отбрехивался, конечно, приличия ради, пряча за этой бравадой слегка подрагивающие пальцы. Это не было нормальным. Не было – Мо не конченный все же, понимал, что, кажется, это все катится в такую пиздень, из которой не вылезти, даже если очень попытаться. Он понимал, что и сам проще не сделает: Хэ Тянь, может, и хотел бы помочь, если бы он сам ему подавал хоть какие-то знаки. Гуань Шань эти знаки ебал.

Конченный он, все же. Конченный. Не мажорчик, не поехавший на семейных проблемах, попытках показать, кто лучший, хуже он. Псина дикая, к рукам не привыкшая. Шавка подзаборная, что в людей не верит – Мо не обманывался. Он всегда думал, что нужен Хэ Тяню только для развлечений, игр каких-то своих. Удовлетворения каких-то желаний: сначала просто чтобы убить время, позабавиться с мудаком, который посмел тявкать на его друзей; после – чтобы было с кем по-быстрому потрахаться. Он и сам не понимал, почему пустил его так глубоко, почему позволил проникнуть буквально под кожу, ведь научен был опытом, Шэ Ли более чем наглядно показал, что друзей не бывает. И любви  - ее тоже не бывает. Разве что у его родителей, которые огребли за это, жизни друг другу сломали, да так и не собрали развалины по кусочкам. Он не понимал, что им двигало, когда позволял Хэ Тяню быть рядом. Надеялся, что ли? Хуй знает. Мо не желал в этом разбираться. Мо не хотел, чтобы его потом у обочины бросали, наигравшись. Пытался вырваться из этого дерьма самостоятельно. Отдирал пластырь, вросший в кожу, с воем. Оставлял ошметки, лишаясь сил, а потом начинал сначала. Мучился, когда видел на дне чужих зрачков что-то непонятное. Пугающее. Страшное.
Мо – он трусливый все же. Уж в этом он был способен себе признаться. Ебанутый, вякающий, но тут же в конуру сбегающий. Полшага вперед – десять шагов назад, не оступиться бы, из зоны комфорта не вылезать. Не привязываться. Чтобы потом было не так больно отдирать. Чтобы его, сука, не ломали, не выворачивали наизнанку, не пытались докопаться до чего-то, что кому могло быть нужно, он хуй знал, что там Хэ Тянь внутри него находил, кроме бесконечных «пшел нахуй».

Но с Хэ – блять, как же Мо заебала эта блядская канитель, какая-то особенно извращенная карусель, без конца и начала – он оцифровывал, что с Хэ иначе. Не так, как с Шэ Ли, который сразу давал понять, на кой хуй Гуань Шань ему сдался. С Хэ Тянем вообще было не нормально. Мо никогда его не понимал – не пытался понять, че, блять, строить из себя всезнающего – замыкаясь на попытках откинуть, пожалуй, единственного, кто чувствовал его иногда насквозь. Гуаня это насквозь пугало до усрачки. Мо хотелось, чтобы он понимал его с полувзгляда. Здравствуйте, господин доктор, у нас тут ебанутый. До свидания, господин доктор, я понял, что  вы не можете помочь. У Мо Гуань Шаня какая-то странная хуйня в анамнезе, отдающая сталью чужого одеколона. У Мо блядская зависимость – наркотическая – от чужого взгляда. От удушающего, пугающего до усрачки, чувства блять безопасности. Ты не сам, парень. За тебя постарались. Отрывать с корнем больно, правда? Проще свернуться рычащим клубочком рядом, чувствуя тепло, но откусывая руку до кровавых ошметков от попыток чужого поглаживания.
Здравствуйте, господин доктор. До свидания, господин доктор. Шиза на выезде.

- Блять, - Мо рычит обессиленно. Почти воет. По-звериному так. Распахивать, вот так – посмотри, увидь же сука, увидь, хуле ты не пялишься, когда пускают, вину перекидываешь, словно мячик на столике для пинг-понга, классно тебе, да, классно? Стоял он, сука такая, на своих желаниях, не спрашивая. Хули тогда чужие уши еще раз не продырявил, чтобы было понятнее? – просто блять.

Гуань Шань долбалун со всей дури по каменной кладке стены, раздирая костяшки до крови. Боль – она всегда отрезвляла. Нет. Не так. Иногда возбуждала. Когда разговоры были не нужны – до пизды эту чесотню языками – когда все происходило в других плоскостях, не отдавало отчаянной серьезностью, сигналами SOS с двух сторон, что игнорировались похлеще детских, школьных разговоров в коридорах. Сейчас боль, пульсирующая, саднящая, была подобна ушату прохладной – не ледяной – воды. Мо с шумом вздохнул через нос, почти раскусывая сигарету пополам. Выдохнул, передергивая плечами от кусающего разгоряченные щеки мороза. Поговорить хочет? Мо вот не хотел, но, как обычно, кого это ебало, правильно? Мо не хотел говорить. Не хотел разговаривать. Но видел – спасибо, научился за свои годы хотя бы смотреть – промолчит и здравствуй, фаталити. К фаталити он, брехливый, трусливый мудак, готов пока что не был. Или не пока что. Не был. Призрак Шэ Ли маячил где-то позади, ухмылялся в ухо, шептал, что это все – хуйня полнейшая, надолго мажорчика не хватит, поматросить и бросит, но Гуань игнорировал. Игнорировал, блять. И смотрел. В глаза Хэ смотрел.

- Хочешь знать, чего я хочу? Чтобы ты, блять, остался. Прекратил меня пиздить уже, заебал, сука, ноги и руки распускать, послал всех нахуй и остался. Ясно тебе? Чтобы ты был не как Шэ Ли, а нормальным. Только, ебтвоюмать, Хэ, я не еблан какой-то, кто тебе это даст, не в романе про принцесс родились, - он пытается сделать так, чтобы голос не сквозил отчаяньем. Страхом – в пизду страхи, дома будет пялиться в стенку, пытаясь понять, какого хуя он до такого дерьма докатился. У Мо этих страхов столько, что хватит, чтобы прокормить весь Китай и еще на Японию останется, - Я знаю, чего я хочу, Хэ. И знаю, что эта ебучая реальность каждый раз выебывает меня в задницу, посылая мои желания нахуй.

- Не видел смысла в разговорах, зная, что рано или поздно детство заканчивается. А реальность, вот она, въебала, не поморщившись. И я не придумывал. Прикидывал возможные варианты, знаешь ли, - он шкерится. Снова защищается. Обнаженное нутро словно подрагивает, стучит, что за сердцем, в унисон – Хэ может вырвать, выгрызть, не поморщившись, а ему потом залечивай эти блядские душевные раны, портняжной иглой зашивай, в очередной раз себе напоминая, что не будет у него нормально. Он был уверен, что его киданут, вот прям тут, в гребанной заблеванной подворотне, оставят, а он только подумает, что Шэ Ли, вбивая в его башку прописные истины, всегда был до обидного прав.

Но Хэ смеется. Кажется, его колбасит. Кажется, ему плохо – вызывать кого-то или что ему делать то? Мо нервно перемялcя с ноги на ногу, протянул ладонь и тут же опустил ее, самого себя испугавшись. Что, обниматься полезет? Он то – ебланище, который даже не знал, что значит кого-то  утешать? Что он может сделать, кроме как нахер послать?

- Я тоже с.. кхм, - Гуань Шань взъерепенился тут же. Нахохлился воробьем раздраженным. Эти разговоры его слишком пугали. Они начали отдавать чем-то таким, с чем он, кажется, не справится. Отдающим постоянством. Тем, чего он в тайне желал. Тем, с чем он совсем не умел управляться. И он не понимал, был ли он к такому дерьму готов. (почти хотелось малодушно спихнуть все это дерьмо в виде сложных решений на Хэ, но, сука, Мо, заебал сбегать, скажи хоть как-то, хоть раз в жизни эту блядскую правду), - пытался заставить себя тебе позвонить. Но.

Он все же дотянулся до чужой ладони. Коснулся, погладив подушечкой чужой палец, тут же руку отдирая и пряча ладони в карманы. На блядское пальто раздраженно посматривая. Мажорчики. Сучьи мажорчики, чтобы им блять икалось, какого хуя он вообще лез в это дерьмо?

- Мы не в бульварных романах. Так не бывает. Такие ебланы как я надоедают. Мне это, - он дернул пальцем мочку, все еще красную от чужих укусов, - показали.

Он говорил – почти буквально – заебу я тебя. Вали, Хэ, пока не поздно. Вырывай пластырь – сам. Я, блять, не справлюсь. Просто не справлюсь.

Шаг вперед.

Десять тысяч шагов назад.

Алло, полиция?

Арестуйте за ебланство.

сто шагов назад
тихо на пальцах
лети моя душа
врежьте кто-то Мо за ебланство

[nic]Гуань Шань[/nic]
[ava]https://i.ibb.co/8BfjDLm/Nh3-CZdujw-Sc-1-1.jpg[/ava]
[sta]катись нахер[/sta]

0


Вы здесь » Marvelbreak » Альтернатива » чего ты злишься, Малыш Мо?


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC