ОБЪЯВЛЕНИЯ
АВАТАРИЗАЦИЯ
ПОИСК СОИГРОКОВ
Таймлайн
ОТСУТСТВИЕ / УХОД
ВОПРОСЫ К АДМИНАМ
В игре: Мидгард вновь обрел свободу от "инопланетных захватчиков"! Асов сейчас занимает другое: участившееся появление симбиотов и заговор, зреющий в Золотом дворце...

Marvelbreak

Объявление

мувиверс    |    NC-17    |    эпизоды    |     06.2017 - 08.2017

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Marvelbreak » Отыгранное » [28-29.10.2016] Далеко, там где ты, далеко


[28-29.10.2016] Далеко, там где ты, далеко

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

Далеко, там где ты, далеко
http://forumstatic.ru/files/0018/aa/28/36613.png

http://sh.uploads.ru/hTyNU.gif http://sa.uploads.ru/1Mwxq.gif
http://s5.uploads.ru/ZqpEr.gif http://sh.uploads.ru/j3fcu.gif
Джин Грей | Скотт Саммерсhttp://forumstatic.ru/files/0018/aa/28/36613.png
Там где ты, над землёй полумрак.
За тобой снег идёт просто так.
Просто так пройдёт белым снегом год,
За собой оставляя лёд.

ВРЕМЯ
28-29 октября, вечер-ночь

МЕСТО
в горах Аляски

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ
семейные отношения

+2

2

Кажется, на отношениях с Мстителями можно было ставить точку. Страсти накалялись, и хотя пока каждая из сторон лелеяла шанс перетащить другую на свою сторону, было ясно, что победителей в этой борьбе не будет. А Гидра теряла позиции, и все меньше правительству было дела до опальных мутантов, которые потихоньку возвращались в особняк, ставший им домом. На базе оставались еще несколько человек, на дверь им пока не указали, но Джин и Скотт все чаще отправлялись в школу ночевать.

Последние пару недель походили на бесконечный круговорот каких-либо событий. Джин уже даже не пыталась отличить их, просто плыла по течению. Поиски мессии снова и снова гнали мутантов, поддерживающих идею Скотта, из теплых постелей, всех пугала возможность лишиться способностей. Тех же, кто уже лишился, становилось все больше. И Джин ничем не могла помочь. Ни им. Ни Скотту. Бессилие выводило из себя обычно деятельную Грей, но в этот раз она была лишь наблюдателем, которому повезло – свою таблетку она приняла вовремя.
- Я просмотрела сводку погоды, она портится, обещают снегопад, заносы, буран. Ты уверен… - Джин поднимает взгляд на вошедшего Скотта. И осекается, улавливая ответ, на базе на Аляске он оставаться не хочет, хотя и в школе для него мало приятного. – Ну, хорошо, - Джин пожимает плечами, откидываясь на спинку кресла. – Тогда Дрозд готов к взлету.

Кроме того важного, но такого болезненного разговора в середине сентября, им со Скоттом все никак не удавалось пойти на сближение. Джин все так же сжирало чувство вины за высказанное и невысказанное в ее адрес, и она все так же не была уверена, что стоит делать первый шаг. Почти как когда-то в юношестве, но тогда за плечами у обоих не было прожитой совместной жизни, в которой оба сейчас не находили ничего такого уж прекрасного.
Сколько ошибок. И все тяжестью ложились на душу Грей. Облегчать ее было не просто, мысли роились вокруг того, что делать. Стоит продолжать этот путь отчуждения в надежде, что все вернется на круги своя или все-таки предпринимать конкретные шаги? Джин мало чего боялась после смерти, но, определенно, отказа мужа она опасалась. Потому, что после этого ей придется идти вперед одной, оставив всю надежду на исправление ошибок.
На то, что он все еще любит ее. В себе-то Грей была уверена.

Она сворачивается в кресле второго пилота и прикрывает глаза. Скотту не нужна ее помощь в управлении Дроздом. Кажется, наедине с машиной он чувствует себя сейчас гораздо лучше, ведь, в отличие от способностей, которые у него отобрал геном, это у него никто и ничто не может отобрать. Джин старается уловить спокойную волну, настроится на пару часов перелета, может, даже подремать, все еще лучший способ скоротать время. Она все так же не спит по ночам. Раньше Джин не понимала, что ей снилось, наверное, ад. Но сейчас она знает, что это с самого начала был Феникс. Он звал своего носителя, он хотел свидеться, он требовал у нее ответной реакции. Хотя ведь снился не только ей, но всем тем, кого она убила благодаря дарованным Фениксом способностям.
Снег шуршит, ударяясь о металлический корпус джета, Джин старается отрешиться от всего, и от мыслей сидящего рядом Скотта. Она не видит его сейчас, но отчетливо чувствует так близко, что достаточно протянуть руку. И все же, не позволяет этому произойти, хотя пальцы успевают дрогнуть в ищущем движении. Женщина задерживает дыхание и начинает искать, чем отвлечься. Перебирает в голове список дел. И имен, которые могут принадлежать мессии. Поиски нельзя прекращать, у них все еще есть время до часа Х.

Дрожь корпуса Джин замечает первой, буквально на считанные секунды. Выпрямляется в кресле, бросает взгляд на приборы, с ними явно не порядок. За окном обозрения пурга, сквозь которую едва угадываются очертания гор. И сбоящие приборы управления Дроздом, с чего бы это?
- Что случилось, Скотт?
Я же тебя предупреждала, но ты не послушался.
Нет, это не то, что ему захочется сейчас услышать.
- Ты сможешь посадить Дрозд? Или тебе помочь?
Если нужно, Джин может удержать его телекенетически, достаточно плавно, не повредив джет при этом, посадить его. Лишь бы было, куда сажать, а учитывая горы, которые все сильнее растворяются в сумерках, это будет не просто.
Но это лучше, чем просто рухнуть вниз, в белую мглу снега, таким образом подписав себе смертный приговор.

+1

3

Когда-то, ориентировочно, в пору ранней юности Скотту Саммерсу истово казалось, что проснись он каким безымянным утром и обнаружь, что от его способностей, роднящихся с проклятьем, не осталось и следа, то настанет счастья миг. Миг, что перевернет, все. Вообще все, оправдав те годы мучений, что преследовали мальчишку с момент активации гена Икс и до того сокровенного «мига». Больше не останется смятения, неуверенности в себе, сомнений – все станет чисто и прозрачно, не нужны будут очки с линзами из рубинового кварца, не будет больше потребности пребывать в перманентном напряжении, что по несчастливому стечению обстоятельств, Скотт причинит кому-либо боль, а то и хуже того. Он перестанет сутулиться, желая стать как можно более неприметным, сможет позволить себе смело смотреть в глаза всему, что бы только не оказалось на его пути. Людям свойственно желать того, что не в их распоряжении: нормальная жизнь, как у среднестатистического подростка, муниципальная школа, а не закрытое заведение, игра в футбол или – с ростом Саммерса-то! – лучше в баскетбол, вечеринки и попойки в студенчестве, перспективная карьера, возможно, где-то в области юриспруденции. Семья и дети, путешествия пару раз в год в теплые страны, чтобы понежиться на морском берегу и прочее-прочее, эдакое тихое идеалистическое будущее он почти ребенком лелеял в голове, вот только бы не было способностей. В те годы Скотт неискоренимо был уверен в том, что мутация определяет его, делая ущербным на фоне остальных, но, разумеется, он перерос тот возраст и иначе взглянул на все, включая самого себя.
Проявлением былого ребячества было бы утверждать, что в становлении тем, кем он являлся на сегодняшний день не приняла участие Джин, его с подростковых лет заветно обожаемая Джин Грей. Самая красивая девочка, - такой он считал ее, позволяя лишь тайком посматривать в сторону талантливой, всецело одаренной сверстницы, своим шагом навстречу испытываемым Саммерсом чувствам заложившей первый фундамент нынешней уверенности и силы уже мужчины, а не прыщавого в пубертате пацана. Она была, есть и оставалась долгое время тем, без чего Скотт не мыслил своего существования, не отделял себя от нее, и за этой привязанностью, стерлась граница толщиной с тридцать три Великих китайских стены между ним и нежеланием принять неконтролируемую мощь, что проецировали в реальность его глаза. Все благодаря Джин, но именно же благодаря и ей, утрата способности стала в один момент оглушающим, парализующим ударом по Циклопу, казалось бы, лишившегося теперь всего. И любимую женщину потерял, и в очках с красными стеклами больше не было нужды.
Итак, одним утром Геном лишил Скотта Саммерса способностей и первое что он почувствовал – ужас, вместо обещанной по давней памяти радости и ужас этот не знал берегов, границ, пределов, он застил собой все на свете, и мужчина растворился в том, казалось бы, то самого молекулярного состояния. Только вот состояние это продлилось от силы минут пятнадцать, затем Скотт поднялся с кровати, не разнимая смеженных по привычке век и потянулся за очками на прикроватной тумбочке, медленно расправил те и надел. Отправился в душ, потом на пробежку, далее на завтрак и все имело полное право двигаться должным чередом до тех пор, пока Саммерс не изыщет способ вернуть силы, но и без них он – твердя стоя на своем – не собирался пропадать, сдаваясь на милость произошедшему. Только он не спешил делиться со всеми окружающими этим, Скотт был в достаточной мере экстраверт, чтобы не заглядывать в глаза всем и каждому, популярно высказывая собственную точку зрения, в этом плане он никому и ничего доказывать не собирался, лишь загонял людей и себя не щадил со свойственным ему упорством на поиски мессии.
Cerca trova.
«Ищущий находит», - проговорил мысленно Скотт, выслушивая предостережения Джин о том, что погода над Аляской не будет располагать к тому, чтобы передвигаться в воздушном пространстве без неоправданных на то рисков, кои он, безусловно, учел. Мужчина кивнул:
- Потом у нас не будет на это времени, Джин, - произнес он четким, поставленным тоном, исключающим какое-либо сомнение в том, что Саммерс не отдает отчета возможных последствий.
Она могла соглашаться, могла отступить. Более, полагал Скотт, он не являлся в праве что-либо указывать делать Джин, как и прежде вместе они были прекрасной командой, образцовым тандемом, но она имела право сойти. За безутешными покамест поисками Циклоп на удивление умело абстрагировался от их общих проблем, от преднамеренного или нет убийства, разладившегося взаимопонимания, сомнений и споров, даже сейчас – оставшись с Грэй тет-а-тет – мужчина был далек от сердечных проблем, покуда проверял полную готовность систему к взлету, действуя по расписанному и Зверем протоколу и удостоверяясь в том, что все исправно и готово надлежащим образом работать.
На тридцать второй минуте полета Дрозд ощутимо тряхнуло, что заставило пилота крепче перехватить штурвал, очевидно, все гораздо хуже, чем представлялось в погодной сводке. Перед каждым полетом, изучая и планируя воздушный коридор для траектории движения, избегая каких-либо потенциальных проблем, Скотт всегда изучает снимки со спутников, чтобы иметь предельно ясное представление о местности будь то аварийная или контролируемая посадка.
- Ничего пока что не случилось и не случится, - несколько, казалось бы, ободряюще произнес мужчина в ответ на показавшийся тревожным вопрос, - не беспокойся, Джин. Я справлюсь.
Он тихо усмехнулся, фыркнув, ибо почти слышал, хоть мысли второго пилота и не транслировались к нему в сознание, тот упрек, согласно которому Грэй высказывала свои опасения за рациональность перелета. Еще никто не умер, а Скотт исключительный пилот, чтобы бить тревогу и сыпать обвинениями, к тому же, достаточно осведомленный о своих талантах и не сомневается в том, что сумеет сберечь Черный дрозд от катастрофы. Скосив сквозь линзы взгляд на датчик, выверяющий относительное местоположение согласно широте и долготе, мужчина с поразительным хладнокровием отклоняет от изначального курса самолет на каких-то несколько градусов, мягко при усиливающейся тряске самолета, снижаясь.
В условиях шквалистого ветра стоит постараться чтобы зайти под нужным углом с подветренной стороны на посадку, делая это почти вслепую, почти наугад, наощупь, но Скотт, можно сказать, всю жизнь провел в темноте и ощущает уверенность, напрягая мышцы рук для контроля штурвала, что сопротивляется его силе, не собираясь подчиняться.
- Координаты посадки 63°19'39.4"С 150°56'43.1"З, - проговаривает пилот, продолжая держать курс, но и при всей самонадеянности на какую мог положиться, обратился к Джин, - не о чем волноваться, - успокаивал он ее по бережливой привычке, - я знаю, что делаю. Мы скоро сядем, - завершив обещание тем, что попросил жену положить руки на штурвал и не дать тому и далее трепыхаться как он того хочет, усиливая общее сопротивление, Саммерс в скором времени сумел посадить с практически хирургической точностью до миллиметра Дрозд. Разжав сведенные от напряжения адреналином пальцы и вытянув руки на подлокотниках кресла, Скотт пару секунд равнодушно смотрел как белые хлопья лупятся в покатое ветровое стекло, снова и снова, словно рассчитывая упорством сломить преграду на пути. Вернее, он знал, что те белые, но стекла на очках делали все красным, впрочем, неважно.
Дрозд при спуске трясло так, что до сих пор ливер манжражировал.
- Ладно, - констатировал он очевидно по итогу, - мы здесь застряли, - хлопнув ладонью по пересекающейся крест на крест в центре груди заглушке ремня безопасности, освобождаясь, мужчина поднялся на ноги. Скотт, наклоняясь вперед, чтобы головой не удариться о верхнюю панель управления, отошел, - заночуем здесь, если поблизости нет ничего. По картам тут только кругом леса вплоть до гор, на западе река, никаких поселений.

+1

4

Джин всегда верила Скотту. И это не изменилось с годами. Она верила в него, в то, что он посадит Дрозд, ничего не случится. Но это не означало, что Джин не готова в любой момент подстраховать его. Они должны работать командой, даже если себя таковой не чувствуют. Возможно, это путь к чему-то лучшему, но думать об этом в тот момент, когда джет вздрагивает под порывами ветра было не самое лучшее, чем могла заняться Джин.
Еле слышное фырканье заставило Грей покоситься и бросить на Скотта удивленный взгляд. Он не умел читать ее мысли, но что точно, он знал ее слишком хорошо, чтобы подозревать, о чем та думает. Джин сжала губы, положила руки на штурвал, крепко сжала его. Именно Скотт учил Джин управлять Дроздом, хотя тогда она была уверена, что не способна настолько хорошо отточить реакции. Но учитель был лучшим, поэтому посрамить его старания Грей тогда не могла. И в конце концов, стальная птица поддалась ее настойчивости. Впрочем, с тех пор Джин все так же предпочитала, чтобы именно Скотт был за штурвалом, так было спокойнее.

- Я знаю, - пробормотала Джин, не сводя глаз с белой пелены. Снега становилось все больше и больше, за ним уже не было ничего видно, и единственное, что спасало – это приборы управления.
Контролируемое падение.
Практически.
Я знаю, что Скотт справится.
Порыв ведра дергает Дрозд, заставляя вздрагивать при каждом вдохе. Джин нахмурилась, закусила губу. В голове курсировали идиотские мысли, например, о том, что если все-таки все пойдет не по плану, она не успела сказать Скотту самое важное. Но нарушать напряженную тишину дурацкими извинениями за то, что убила, за то, что не смогла излечить его, за то, что так бездарно потратила его любовь… ладно, это и правда глупо. Приступ психоза и страха перед возможным неприятным исходом.
Кажется, она успела закрыть глаза. Слышала хлопок выпуска шасси, почувствовала толчок севшего джета. Но еще несколько секунд сидела молча, с закрытыми глазами, слушала дыхание Скотта, едва коснулась его мысли. Удовлетворение мужа было настолько ощутимым, что Джин даже улыбнулась, опустив голову, чтобы скрыть это.
- Все прошло отлично, - Джин выпрямилась, чувствуя, как от напряжение заныли плечи. Женщина потянулась к карте, в попытке определить местность, где они сели. – Где-то тут наверняка должно быть охотничье угодье, наверное, хижина, домик, что-нибудь.
Мысль ночевать в Дрозде была не настолько заманчивой, в отличие от деревянного домика, в котором можно развести огонь. Зато тут были сухпайки, пара одеял, в общем, не пропадут.
- Черт.
Экран навигатора радостно мигнул и завис на одной точке, ни туда, ни сюда. Джин раздраженно вздохнула. Нет, ну на что она надеялась? Что приборы будут нормально работать в такую погоду?
- Даже если тут что-то есть, нам об этом не узнать, система отключилась. Спасибо, что хотя бы не холодно и не темно.

Джин прикусила язык. Обычно после таких слов отрубаются остальные функции жизнеобеспечения. По крайней мере, так бывает в чертовых ужастиках. Но минуту спустя все еще работает, так что Джин лишь порадовалась, что в отличие от внешности истинной ведьмы – таких на кострах сжигали – глазливостью она не обладает.
Джин расстегнула ремни, повернулась в кресле, следя за Скоттом.
- Считаешь, что даже не стоит соваться на улицу?
На самом деле, у них для этого даже не было одежды, так как оба не собирались гулять по снежку, а на базе все же было достаточно тепло, чтобы не кутаться в пуховики и аляски. И все же, ее разбирали сомнения по поводу выбора. Или же дело было в том, что она тут застряла на продолжительное время в обществе Скотта? Похоже, им обоим придется признать форс-мажорные обстоятельства. И начать говорить, не будут же они молчать все это время?
- Скотт… - его имя повисло ощутимо в пространстве Дрозда, напугав даже саму Джин. И та внезапно стушевалась: - Там у нас пайки есть. Батончики. И одеяла.
А сказать Джин собиралась совсем не то.

+1

5

Так как было прежде уже не будет никогда, - и ведь это не просто клишированная мысль с какой-то совершенно отчаянной потугой на вымученную оригинальность, это безнадежная констатация. То, к чему надлежало прийти, обогнув тысячи световых миль по всем известным стадиям принятия. И коль не фактическое, а номинальное расстояние имело огромные, космические масштабы, то и на это, как и на все прочее, просто потребовалось время. Время, чтобы признать и тяжелое и облегчающее поражение - достаточно цепляться за прошлое, как было уже никогда не повторится, то что произошло со Скоттом, то что сделала с ним Джин, ошалев, опьянев от мощи Феникса, а затем уничтожило и её, стёрло тех, кем они были когда-то. Хотя той милой парочки робких подростков не стало много ранее, они просто совпали и сомкнулись, жили по удобной программе в строго отведённой зоне комфорта, ставшей для двоих вместе взятых и каждого по отдельности какой-то тюрьмой. Они не смогут вернуться к истокам их нежных, юношеских симпатий и той первой любви, что покоряла новизной, но ни к чему не стремилась, ни над чем не тянулась возвыситься.
То, что неосознанно при всем уме и всей глубине проницательности мысли, Джин действовала безотчетно, увлёкшись тем глотком свежего воздуха, коим не могла надышаться в обществе Хоулетта - хоть и по мнению Саммерс подле того ничем благородным и не могло веять - потому что в легких взрослой, совершенной в глазах Скотта и по-человечески не идеальной как и все вокруг, Грэй застоялся воздух тех бесплотных эмоций, что становились неизменно скучными и рутинными, и обыденными. Скотт эдак по-своему, по-мужски понимал это и уже теперь, оказавшись законсервированным с женой в брюхе Чёрного дрозда, был готов принять всю ответственность на себя. Тут нет правых и виноватых, нет ничего строго предосудительного в том, что произошло - они же просто люди, не справившиеся с течением и попавшие в шторм, те что ненароком всегда утрачивают ценность друг друга и принимают как данность. Как константу то, что у них есть и ни больше, ни меньше. Плавно и скрыто, как рак, протекающая на убыль болезнь отношений.
Можно было бы сколько угодно притворяться жертвой: женщины, что взглянула на другого мужчину; ненасытного Феникса; пребывания в каком-то безвестном месте вне времени, пространства и материи; упущенных трёх лет; сомнений и не понимания происходящего... да длинный получится список, язык отвалится перечислять, но Скотт твёрдо стоя сейчас на ногах и четкую рисуя пред внутренним взором цель, принимал - он больше не хотел всего этого, его силы как физические, так и душевные не безграничны и нельзя растрачивать те на то, что уже нет никакой возможности изменить. Боль останется болью, страх останется таковым, если отрицать это все, сторонясь встать лицом к лицу в правдой какой бы та ни была. И так тоже продолжаться не может, нужна альтернатива, ему тоже требовался глоток воздуха, чтобы в глазах за неизменными стеклами все взяло и прояснилось.
Все нынче мягко так, бархатисто без трения и заусенцев стало доступно и понятно: Скотт все ещё любил Джин, но пройдя через все мыслимые и немыслимые испытания он стал любить не тот образ девочки, что согласилась пойти с ним гулять, а женщины, чей взгляд говорил о многом. О слишком, конечно же, многом, всем том что мужской ум, наделённый лишь слабым задатком эмпатии и перспективой абстрактного мышления не способен без прямых аргументированных заявлений разобрать, разгадать шифр с которого подавился бы и погорел синим пламенем любой, даже самый величественный, опережающий весь научно-технологически динамичный век прогресса.
О чем ты думаешь, Джин? О чем на самом деле ты думаешь?
Она могла и глазом не моргнув прочитать все эти мысли Саммерса, увидеть все как есть, как на вскрытии тела, которому уже не важно гроб и медленное тление, разъедаемое червями или же горсть поскрипывающего пепла. Скотт бы даже не почувствовал присутствия Джинни в своей голове, но она никогда не позволяла допускать этой низости, этого самовосхваления путём применения способностей на нем без приоритетной нужды. Это признак уважения, того самого что еще не до конца они растеряли вместе с тем, как изменились чувства с течением лет.
Клянешься ли ты любить? – Клянусь.
- Действительно, - проговорил мужчина, соглашаясь с тем, что им повезло в безотказности внутренних систем жизнеобеспечения Дрозда, - за сим, полагаю, стоит считать, что это все-таки наш день. Почему ты так смотришь, – спросил он, открывая отсеки под потолком, лишь бегло озираясь назад, - мне не к лицу позитивное мышление? Я читал, что это полезное качество.
Скотт покачал головой. Вот уж точно – высовываться наружу, в то время, как по его сугубо скромным и спартанским меркам и здесь неплохо, ведь сухо и ни откуда ни поддувает в почки, дело крайне неблагодарное.
- Что? – Занятой, полностью погруженный в изучение содержимого походных комплектов, включающих брезенты, спички, веревки, перочинные ножики и иже с ними сухие пайки, Циклоп добирался до сложенных рядом пледов за палатками. Так или иначе была его упрямая вина в том, что Джин вынуждена была терпеть это напряженное общество, может быть, она всерьез переросла уже вообще все совсем между ними? Спросить бы, да только Скотт в таких вопросах всегда косноязычен как дубовый день, куда уж там ему соваться с разговорами, опять все испортит как в тот раз. – Ты голодна? Да-да, тут все есть, - подтвердил он, вытаскивая из ближайшего рюкзака еще годный к употреблению питательный батончик в шелестящей упаковке и протягивая тот Джин, - воды дать запить?
Она могла, и сама справиться, даже особых усилий не приложив, но ему хотелось... поухаживать? Проявить к ней заботу и внимание, сгладить кристаллизующиеся в воздухе грани недосказанности, их почти можно было осязать руками, задевать при неосторожном движении локтями и чувствовать, как уже под ногами скользит почти что наледь. И тут-то складывается ощущение сомнения: а нужно ли оно ей, а не неприятно ли Джин все это, а не лучше ли оставить ее и не беспокоить? Все в таком ключе, от всего этого веет тем подростком каким Саммерс был когда-то. Увы и ах, но дети внутри взрослых не вырастают, не становятся далекими призраками, они все так же остаются с ними, просто обрастая большей оболочкой, но внутри каждого есть изначальный ребенок. Тем не менее, Скотт уже не тот, что был до смерти, он больше не имеет права позволять себе сомнения.
С высоты почти двух метров роста Скотт смотрит сквозь стекла на Джин все еще продолжая сжимать рукой в перчатке пресловутый батончик, ожидая пока она его заберет.
...пока смерть не разлучит вас.
Смерть уже разлучила, а жизнь, новая жизнь свела обратно, обнажив те проблемы, от которых они открещивались слишком долгое время. Неприятно признавать то поражение, но это жизнь и ничто не стоит на месте. Опустевшая рука Скотта тянется вниз, выпрямляясь вдоль тела.
- Прости, что подверг твою жизнь опасности этим вылетом.

+2

6

- Нет, я просто…
Джин никак не могла понять, что с ней происходит, что она дар речи потеряла. Она панически боялась, что сейчас момент взаимодействия треснет мелкими трещинами, и они найдут повод для ссоры, хотя за столько лет ни разу особо не ссорились.
Может, в этом и была проблема? Они не ссорились, они боялись друг другу навредить, но от того делали друг другу больнее, разрушая то хрупкое нечто, что было между ними. Впрочем, нет. Любовь разрушить невозможно, и Джин все еще цеплялась за веру, что Скотт ее любит, в себе-то ей сомневаться не приходилось.
Она сделала этот выбор сознательно. Тогда, когда у нее была возможность передумать, но Джин точно знала, чего хочет от этой жизни. Скотта. Другое дело, что тогда просто что-то пошло не так, в ней самой, в ее мировоззрении, в том, что жизнь превратилась в рутину, из которой так отчаянно хотелось выбраться, встряхнуться. Логан был чем-то неизведанным, но за грань Джин так и не переступила, ее держала невидимая нить, связавшая ее со Скоттом. Потому, что она никогда не была способна забыть то томительное чувство ожидания, когда он на нее посмотрит, улыбнется, когда она просто окажется рядом, сможет коснуться его руки. Детские игры в любовь, они были такими чистыми на эмоции, как никогда больше, но это закономерно. Тогда в их жизни не вплетались никакие иные желания, кроме незамутненного ощущения друг друга рядом. Это потом все стало сложно.  Сейчас, наблюдая за ним в прошедшие месяцы, Джин упорно ловила себя на мысли, что понимает, осознает череду допущенных ошибок, что хочет не исправить, но учесть их в настоящем. Исправлять прошлое не имеет смысла, но попытаться в будущем больше этого не допускать, вот основа, на которой следует строить отношения.
Осталось самое сложное, взять Скотта за руку и сказать ему об этом.

Она скучала. Отчаянно, до боли в солнечном сплетении. И без того плохо спала по ночам, а когда просыпалась в редкие минуты сна, с тоской обнаруживала пустую половину кровати. Джин продолжала спать на своей половине, хотя кровать была не та, и не было того, с кем бы ее разделить. Лежала и смотрела в потолок, встала и шла к его двери, глупо стояла под ней, прислушиваясь. Иногда Скотт спал. Иногда - нет. Она же никогда не нарушала его ночного уединения, боясь, что торопится.
Сколько ему нужно времени, чтобы простить ее?
Сколько им обоим нужно времени, чтобы преодолеть фантомные боли и страхи от влияния Феникса?
Который, кстати, летел к Земле.

Как-то некстати всплыл батончик. Джин уставилась на него, не очень-то понимая, что с ним делать.
- Есть? Нет, не хочу, я просто сказала, что у нас есть они.
Она и правда никак не могла понять, зачем Скотт сует ей батончик, и как она умудрилась запутаться в течение собственных мыслей. Но до нее, пусть и медленно, дошло, что на самом деле тут происходит. Два человека, бывших друг другу самыми близкими людьми на всей планете, но потерпевшие явную неудачу, оказались заперты в обществе друг друга как минимум на ночь. В ход идут ничего не значащие батончики, одеяла и какие-то глупые пустые фразы, от которых хочется топать ногами.
Почему так трудно начать непростой разговор сложных отношений, переломать себя, вскрыть нарыв? Достаточно прокола, осторожного хирургического движения, вот только как потом остановить поток всего, если не получится с ним справиться. И Дрозд внезапно начал навевать нечто такое, от чего Джин задрожала, зябко обнимая себя за плечи. Ей не было холодно, но внутри все замерзало, стоило вспомнить то, что происходило на озере.
- Прекрати.
Слово прозвучало резче, чем хотелось, Джин потерла виски.
- Прости, просто эти извинения… господи, не надо, ни их, ни батончика, Скотт, ты же понимаешь, что мы как дети малые, прячемся за всем этим, хотя нам просто нужно закончить начатый разговор.
Ради бога, сколько они буду еще ходить, молчать, гадать? Джин изнывала от попыток понять, что думает Скотт, отчаянно противясь порыву нырнуть в его голову, чтобы разобраться. Она никому никогда не признается, но начинала испытывать нечто сродни ревности к Эмме, хотя понимала, что сейчас им всем не до выяснения личных отношений. Но вот оно, недвижимый Дрозд, возможность добить не добитое, закончить незаконченное.

Джин метнулась из кресла, сидеть не было никаких сил, тем более, что возвышающийся над ней Скотт никак не помогал вернуть самообладание, давя массой и неожиданным осознанием чего-то более интимного. Как давно он не прикасался к ней, как давно она сама не прикасалась к нему, держа дистанцию? Хотя да, подсчитать легко - четыре года, если не брать во внимание произошедшее на озере.
Выдох, выдох. Нужно как-то собрать мысли воедино. Нужно сказать, начать, а там уже как получится. Нужно перестать пылать эмоциями, это ни к чему хорошему не приведет. Джин всегда была искрой, загоралась быстро, тлела очень долго, главное не устроить тут пожар.
Батончик зашуршал под пальцами, сминающими его. Джин удивленно посмотрела на руку, когда только успела выхватить его у Скотта?
- Помнишь, там на озере ты говорил, что не жил без меня, скучал, томился, сходил с ума. Ты говорил, что любишь. Что-то из этого осталось, Скотт?
Или все уничтожил Феникс?
Хотя кто знает, где бы они оказались тогда, не появись Феникс. Джин вот не была уверена в концовке «и жили они долго и счастливо». В этой фразе было что-то утопическое, почти невозможное для выполнения плана, и приходилось мириться с тем фактом, что утопия имеет привычку распадаться на части. Может, им не следовало быть настолько идеальными? Может, им следовало признавать друг за другом несовершенства? Было бы легче, наверное.

+1

7

На первый взгляд кажется, что все так сложно, но на самом деле проще некуда и элементарней тоже, даже банальная таблица умножения много мудреней и тяжелее в сути для усвоения, чем то, что лежит на поверхности, раскачивается на волнах поднятого цунами в стакане с водой. Ровно держится и непоколебимо, но людям свойственно смотреть вширь, а не вглубь, иным же наоборот подавай задачу не из элементарных, словно что-то этим кому-то они так настырно силятся доказать. И вот она истина в высшей, не задурманенной чем-либо инстанции, без всех возможных прикрас: если любишь, то и прощать ничего не надо. Просто потому что это чувство оправдывает все. Скотт вдумчивую тянет на губах улыбку, качает головой, ведь тут же в той сто тысяч возникает «но», ссылаясь на предательство и измену, ложь и обман; что-то такое, что в нем способно пошатнуть эту вдруг обретенную ценность, ясность понимания простых вещей.
Как тогда, в пору бессилия и метаний, Саммерс не может сбежать в мыслях от навязчивых, ревностью нарисованных образов, когда Джин рядом с другим, с тем, кто буквально вырвал ее из рук мужа. Нет, эта выдуманная память неистребима, она обнажает что-то слабое, болезненно уязвимое внутри. Спросить у нее напрямую? Развеять или подтвердить сомнения, но что изменится с того, разве станет Скотт любить Джин хоть немного меньше? Что-то исказится в нем, что он попытается больше подобного не допустить? А какие тут методы – только постоянный контроль присмотр, недоверие – да такая жизнь кого угодно доведет и до ручки, и до белого каления, нет. Джин не заслужила этого недоверия, порожденного той неуверенностью в себе, что отравляла до сих пор с несовершеннолетних дней жизнь Скотта.
«Да боже мой! Сними очки, взгляни на нее по-настоящему, впервые в жизни как одни люди смотрят на других, не этого ли ты хотел?!», - появись в нем хотя бы потуга на эту мысль, быть может, Саммерс перестал мешкать и наконец-то разорвал пуповину между собой прошлым и настоящим, повзрослевшим, выросшим и переродившимся.
- А? – Замирает, вскидывая брови над оправой очков мужчина, что ему прекратить, что?
Как же глупо все складывается, что зла не хватает, но и нет сил заявить об этом, быть может сейчас, Джин скажет «достаточно» и отпустит себя, его, всю их не сложившуюся в конечном счете историю. И что тогда, что почувствует он, как сейчас, задержав дыхание: боль, горечь утраты, разочарование, облегчение? Свободу? Мысли в голове проносятся с бешеной скоростью, стучат по черепной коробке изнутри и рикошетом с усилением отскакивают обратно, их так много и так они неистовы, что в ушах нарастает страшный рев. Мгновение и он, достигнув пикового порога, замолкает.
Скотт выдыхает и прикрывает глаза, крутит скользящий по перчатке батончик в руке. Черт, продолжить разговор, - он не сдерживает усмешки, прозвучавшей слишком громко в тишине утробы Черного дрозда. К чему стоило продолжать то, что уже тогда не принесло плодов, ведь они не смогли договориться, беря негласный тайм-аут на болезнь, исследования, гипотезы о происхождении вируса и иже с ним всем. Это был не диалог, где два человека пытаются найти компромисс, а что-то от монолога первого лица, сквозь стену, вроде, как и к другому человеку обращенное, но в глухую пустоту. Они ведь сейчас опять поругаются, тут не надо семи пядей во лбу быть, чтобы понимать и предвидеть это. Дико странно осознавать, что Джин настолько невыносимо присутствие пока еще формально мужа рядом с собой. Ведь она даже не старается скрыть отторжения, о какой взаимности чувств тут может идти речь.
Отшатнувшись в сторону, чтобы не стоять на пути у Джин, мужчина обернулся на нее, взвившуюся, вскинувшуюся, точно сейчас расправит плечи и раскинет огненные крылья, те что видел он за мгновение до смерти, до того, как окунулся в вечность без начала и без конца. Ассоциации, прошибающие до мозга костей, неприятные и такие липкие, как тот страх, что парализует ровно на секунду все внутри, а затем отмирает и ничего не происходит. Ничего не повторяется, как там у упомянутого озера, все на своих местах. Две гротескные фигуры, стоят друг напротив друга и ничего не смыслят в том, что им делать со всеми этим.
Мужчина слышит вопрос, но смысл от него ускользает, как не почувствовать холодного течения у дна, не погрузив руку глубже, так и не рассмотреть истинного посыла, сказанного Джин. А Скотт не мог, все нутро его выворачиваемое наружу протестовало против этих разговоров, которым нет никакого конца, нет и края, как тому безымянному месту, в котором он коптился не три года, а три столетия минимум.
- Господи, Джин! – Вдруг неожиданно резко, исходя почти если не на крик, то явно на повышенный тон, какого отродясь не позволял в общении с ней, - да сколько же можно говорить?! Мы только и делаем, что говорим, говорим и еще раз говорим и никогда, ни разу это ни к чему не привело. Что ту воду толочь в ступе, только мы сильнее и сильнее долбим по каменной чаше, но ни она ни рассыпается, ни вода не становится жиже.
Всегда сдержанный, всегда правильный, педантичный и вышколенный. Он такой, каким должен быть лидер, приемник определенных обязанностей, наставник, идейный вдохновитель да кто угодно, но ни разу и не человек, не муж, кажется, ровно до этого момента. До этой минуты, когда вот оно все подкатило огромным комом под самок горло, надавило изнутри выплеснулось.
- Я сыт по горло всеми этими словами, что на самом деле ничего не значат ни для тебя, ни для меня, Джин. Ты сама-то веришь, что какое-либо словоизлияние может исправить случившееся, определить новый курс или что? Джин, мы не на переговорах, мы не в дипломатических статусах, чтобы сидеть и договариваться как два очень важных человека. Так к чему, скажи на милость, все эти разговоры, которым нет предела.
Скотт широкий, размашистый делает шаг, поступая вплотную к Джин и сжимая ладони на ее плечах над локтями, чтобы удержать, чтобы не дать выскользнуть, словно так и никак иначе он уже не может, не в силах по-другому.
- Не хочу я с тобой продолжать ни тот разговор, ни новый затягивать. У меня уже в печенках все эти разговоры стоят, понимаешь нет? Чего ты хочешь от меня? Развод, так я дам тебе его. Думаешь, я бы отказал тебе хоть в чем-то что бы снова могло сделать тебя счастливой?

+1

8

Когда-то давно, еще когда деревья были высокими, трава – зеленой, а о школе Ксавье Джин не имела никакого понятия, они с сестрой пошли на каток. Обычный такой каток на озере. Зима была достаточно холодной, лед был достаточно толстым, но уже был излом на весну. И все же, девочки не побоялись риска, что лед треснет, натянули коньки, отправились кататься. Они почти уже закончили, сестра уже была на твердой земле, когда под Джинни начал трескаться лед. Так быстро разбегались трещины, а девочка стояла и смотрела, не понимая, бежать ли или ждать чуда. Но в ту минуту она не боялась, лишь смотрела и ждала.
Лед треснул и разошелся под ногами Джинни, она едва успела сделать вдох, уходя под воду. Ей повезло, проходивший мимо парень вытащил девчонку, и тогда она отделалась лишь простудой. Но Джин никогда не смогла забыть то чувство, когда ледяная вода заполняет легкие. Это неотвратимо, от этого  не спастись, бесполезно выплывать, если тебя некому схватить за руку. Тогда, на озере Алкалай должно было все случиться именно так, хотя Джин об этом тогда совсем не думала. Но ее спас телекинетический кокон, хотя и сама она уже считает это сомнительной удачей.

Сейчас Джин чувствовала себя практически так же. Ее накрывало холодной волной, из-под которой было не выплыть, накрывало словами Скотта, его взвинченностью, Джин не ожидала, что ее попытка поговорить превратиться во вспышку непонимания, раздражения, злости. Она смотрела на мужа широко раскрытыми глазами, пытаясь осознать, вникнуть в слова, но они упорно не доходили до нее, не превращались в нечто осмысленное.
Джин интуитивно сделала шаг назад. Скотт возвышался над ней, говоря то, чего бы ей совсем не хотелось слышать. Попытка была безнадежно провалена, между ними что-то непоправимо сломалась, тогда еще, три, четыре года назад, и она не знала, как починить, склеить эту чашу, о которой он сказал. Но ее едва не тряхнуло в руках мужа, стоило ему упомянуть о разводе. Джин замерла, переваривая услышанное, сделала глубокий вдох, и на пределе своего терпения, стараясь не сорваться на крик, тихо бросила:
- Нет.
Мелкая дрожь прошлась по дверцам шкафа. Джин сделала еще один вдох, стараясь успокоиться. Еще чуть-чуть, и она взорвется эмоциональным фонтаном, а некоторые вещи не меняются с годами – когда Грей психует, все вокруг летает, дверцы хлопают, бутылки сжимаются, не совсем то, что стоит затевать в узком пространстве Черного Дрозда.
- Да, Скотт! – Ее голос звенел от напряжения, держать себя в руках было не просто. Она не пыталась вывернуться из рук Скотта, хотя он явно не чувствовал, с какой силой сжимал жену – было больно, но Джин не обращала никакого внимания. – Да, ты отказываешь мне в том, что может сделать меня счастливой, Скотт! В тебе! С того момента, как я вернулась, я только и делаю, что жду, когда ты переживешь то, что случилось на озере, когда сможешь забыть это, но ты даже на меня не смотришь. Тебя нет, Скотт! Мне кажется, если бы не этот чертов Феникс, я бы вообще видела тебя еще реже. Это единственное, что тебя заставляет со мной сотрудничать потому, что я могу что-то сделать для себя. Ирония, Скотт, то, что нас убило, сейчас нас объединяет! Это глупо, Скотт! Так же глупо, что ты тянул с лечением, поэтому сейчас ты без способностей, глупо, что шарахаешься от меня. Я не буду делать вид, что мне все равно, что все идет как надо. Ни черта не идет как надо, мы с тобой как два идиота…

Напряжение наполнило Дрозд. Напряжение почти искрило. Дверца шкафа нервно хлопнула, но все содержимое осталось внутри. Джин все еще контролировала и себя и свое окружение, глядя на Скотта, все еще кипя от выплеска эмоций.
Господи, неужели он и правда не понимает этого? Неужели правда решил, что ей нужен кто-то другой? И, наверное, ее вина в том, что она дала повод Скотту так думать, а теперь изнывала от мысли о том, что…
- Ты хочешь развода?
Слова прозвучали в тишине, абсолютной, холодной и беспощадной. Джин показалось, что даже сердце ее перестало стучать, но нет, оно билось, она дышала, хотя внутри все разрывалось от боли. Но Джин, воскресшая Джин, все еще с трудом могла обнажить боль, все еще неохотно ее показывала, держась сейчас изо всех сил, чтобы не развалиться на части прямо в руках Скотта. Потому, что если он сейчас скажет «да», Джин не будет знать, что с этим делать. Как с этим жить.
Пожалуйста, не надо так, Скотт.
Не надо. Я люблю тебя.

+1

9

На фоне всех их катастроф, мнимых и вполне реалистичных бед, наверное, смешно со стороны было слышать это странное, режущее слух слово-термин, определение краха и тотальной беспомощности что-то взять и изменить, постараться деликатно исправить. Это капитуляция и бессилие, ход с понурой головой и выход на плаху, белый флаг перед борьбой, что если ещё не измотала, то скоро закончит начатое. Тот неконтролируемый деструктивный процесс из друзей порождает недругов, из любви выкраивает ненависть, струпьями рубцуя раны, что можно наносить до тех пор, пока от плоти изнутри, с беззащитной изнанки не останутся одни лоскуты: не пригодно для жизни, гуманней усыпить; здесь сто тысяч лет ничего не взойдёт, а всякое оброненное в ту почву семя сгниет мучимое отравой. Вердикт - фатальный.
Скотт не хотел говорить об этом вслух, да только не сдержался, крича на Джин так, как только на самых родных и любимых повышается голос, потому что страшно и больно, потому как никто больше не услышит мольбы о помощи за криком. Умирать от прогрессирующей гангрены отношений вместе или порознь, разрубив надвое ту привязанность, на этой территории личной свободы и заочного будущего счастья можно только в одиночку, перетянув потуже раны. Вовремя менять бинты и марли, использовать что-то на пользу заживления, беречься от сквозняков и злой нервотрепки. Никто не умирал, как бы ни было туго, как и никто не возвращался с того света - как ни парадоксально, но кроме них - чтобы рассказать, что следует за безвременной слепотой век, льдом трупного оцепенения и застоем крови, становящейся чёрным мазутом.
Это не просто крик, не только лишь попытка выторговать свободу, отыскав крайнего и виновного, здесь и сейчас, бездумно сжимая плечи Джин, черт побери, Скотт Саммерс брал ответственность: я не сумел, я не смог, я не справился, я был не достаточно хорошим для тебя мужем; совесть Джин чиста - она не виновата ни в том, что соблазнилась новым чувствам, порыву дикого соблазна, ни в том что стала одержима наваждением Феникса, той вечно голодной и алчной твари из далеких недр космоса, возвращающейся к ним, идущей за... ней? Скотт предполагал и это, но не сейчас, в этот момент он хотел дать Джин заветное желаемое. Больше не он станет держать, прибивая к себе взгляд женщины бесконечными гвоздями чувства вины.
Он не о себе думал, а о ней. Только о ней, представляя ту нанёсшую удар и разбившую эти оковы. Пусть для современного мира узы брака поруганы и высмеяны, но они другого поколения, иного теста и свойства характера, стойкости взглядов. Для них это не пустой звук, когда в драгоценных ладонях ещё теплится какой-то робкий зачаток возможности сохранить друг о друге хотя бы малую толику теплоты.
Не отрекаясь, не предавая. Не выбрасывая из жизни, но принимая как есть - Скотт был готов так жить, незрячий от незнания того, что творится внутри Джин, какие камни пришло время той собирать, а какими отборными целиться в него.
«Я буду с тобой, останусь. Я останусь чтобы защищать тебя, пусть даже бессильный, но иного пути не ведая», - вот что Саммерс хотел сказать бы, утешая, сообщая Джин, что та достаточно натерпелась. Им повезло обрести второй шанс, они не в праве его упускать, цепляясь за тени прошлых себя. Пришло время совсем вырасти и с достоинством не изворачиваться от летящих камней. И нет, он не позиционировал себя жертвой. Великомучеником, добровольно ложащимся на алтарь блага жены, просто хотел переступить через ее смерть, воскрешение и озеро, через тот поцелуй, что развеял его, погружая в ничто, через возвращение к жизни, напряженный пугливый конфликт между ними, через – в конце-то концов! – совершенно иррациональный инстинкт самосохранения, что единожды обманутый трубил во все горны, предупреждая о возможной опасности рядом с той, кто встала в прочный ассоциативный ряд с болезненным разрушением и смертью.
Но где смерть, там жизнь, а жизнь это синоним любви, не об этом ли им твердили? Разве это не правда?
Скотт отчасти понимал, признавал то что его поведение было странным, отталкивающим, но это действительно происходило не по умыслу или обиде, или принципу, это шло изнутри, выворачивало его наизнанку каждый раз, когда он видел Джин. Эта боязнь, вступая в остервенелый конфликт с немеркнущими чувствами к женщине, порождало диссонанс, с которым Саммерс не мог разобраться, с которым не хватало ему воли смириться, но время, известное дело, лечит. Над страхами можно взять контроль, но нельзя совладать с чувствами, что он подавлял. Им из года в год, до еще того как все пошло наперекосяк он, словно убавлял громкость как динамикам, захлебывающимся децибелами звука, но так не могло, не должно было продолжаться долго – и без того затянулось, отчего это прекрасное, тонкое и хрупкое создание почти упорхнуло от него в ореоле огненного оперения. Скотт не должен был ничего сдерживать, потому что все эти эмоции, выламывающие ему теперь грудную клетку изнутри, выворачивающие без анестетика ребра, принадлежали только ей одной, она должна была знать об этом всегда.
Эмоции – это плохо всегда полагал Саммерс, чрезмерные так вообще яд быстрого действия, потому он не позволял им играть на слуху, заявлять во всеуслышание, отчего те попросту законсервировались в нем, закупорились. Подохли и сгнили. Он не умел в это все, в эти разговоры начистоту до обнажающих кости откровений, вот и тут слишком долго молчавший всегда, сотрясаемый изнутри злостью оказаться и быть вновь не услышанным, хотел, но не понимал, как сделать так, чтобы Джин поняла его.
- Твою мать, Джин, ты телепат или кто?! – Рывком на себя и в сторону, так чтобы придавить ее к стенке, чтобы не видеть боковым зрением того как ее мечущаяся внутри сила просачивается то тут, то там, задевая дверцы, панели фюзеляжа, как искрит что-то в стороне от них коротким, незначительным замыканием, - нарушь хоть раз в жизни свои этические нормы и посмотри, что больше всего в этой треклятой жизни, я не хочу этого развода. Не хочу терять тебя, не хочу отпускать, но я, дьявол бы все это побрал, не знаю, что мне сделать, чтобы этого произошло и ты мне не помогаешь!
С каким-то титаническим трудом он отпускает ее плечи, чтобы накрыть онемевшими от сковавшего напряжения пальцами овал бледного, бескровного лица Джин, Скотт покачал головой, заставляя ту смотреть ему в глаза сквозь кварц стекла:
- Смотри внимательно. Я не возражаю, - тихо едва-едва различимо произносит он одним дыханием, заполняя за ним вдохом легкие, протяжным и глубоким, от которого взвыли легкие как будто кислород вокруг них резко сделался разреженным, чуть пригодным для жизни. Скотт, в отчаянном бессилии порыва, докричаться до нее всеми благими словами, поддался моменту, просто позволил чувствам и желанию встать выше всего, когда не дал и слова спора сказать ему в ответ, запечатывая губы Джин своими, вовлекая в поцелуй, что ранее три года назад закончился трагедией.

+1

10

Способности мутантов зачастую напрямую завязаны на их эмоциях. Иногда очень сильно, иногда – не особо. Джин в детстве была эмоциональной девочкой с подвижной психикой, которой приходилось работать над своим контролем тщательно и старательно, чтобы не стать причиной каких-нибудь форс-мажорных обстоятельств. Она преуспела в контроле, но было ли это хорошо? Джин уже не была уверена. Годы тренировок не изменили ее суть, но заставляли держать все в узде, от чего иногда случались непредвиденные срывы.
Как сейчас.
Все зашкаливало, все вылетало из-под контроля, как вещи, так и ситуация. Джин мысленно металась, пыталась успокоиться, не хватало еще их транспортное средство покалечить, спровоцировав очередную катастрофу, будто бы мало было проблем. Она смотрела на Скотта, задыхаясь от чувств, от непонимания того, почему попытка сделать все нормально превратилась в трэш? Стыдно после такого зваться школьным психологом, так как сноровки не было совершенно, а ошибка на ошибке и ошибкой погоняла. Джин никак не могла перестать думать о том, что над ней висело дамокловым мечом, как объяснить Скотту, что все, чего она хочет – это он, пусть на понимание этого ушла целая смерть. Та самая, которая их разлучила.

В какой-то момент практичность Грей подняла голову осознанием, что развод в их случае это дело совершенно не документальное. Они умерли, формально их больше не существовало для этого мира, где-то должны быть свидетельства об их смерти, наверное, если, конечно, Ро затруднила себя подобными формальностями. Но почему она об этом думает сейчас? Почему в ее голове вертится одна мысль бредовее другой? Почему она не может просто…
Скотт никогда не повышал голоса на жену. Как и никогда не был груб с ней. То, что сейчас происходило, было лишь очередным доказательством, насколько они оба измотаны непониманием, насколько все сложно сейчас между ними. Возможно, зреющий нарыв стоило вскрыть, хотя приятного в том было мало, когда затылок с усилием соприкоснулся об стену, а пальцы Скотта с еще большей силой на какой-то миг впились в плечи Джин. В горле застрял вдох, она едва сдержала удивленное восклицание, неверяще глядя на мужа – но вместе с тем невольно испытала странное чувство, напоминавшее облегчение.
Облегчение от того, что плотину прорвало.
Как же она ненавидела эту маску сдержанности и холодности, которую так мастерски носил сейчас Скотт. За ней было невозможно разглядеть что-то без усилия, Джин чувствовала себя Титаником, нарвавшимся на проклятущий айсберг. И хотя сейчас в относительно небольшом помещении Дрозда шалили нешуточные эмоции, грозящие снести на своем пути все, телепатка впервые за последние месяцы ощутила слабую надежду на то, что все будет лучше.
Непонятно как, но лучше.
- Тогда прекрати от меня уходить, Скотт!

Ей не нужно было читать его мысли. Не в эту минуту. Хватило лишь эмпатии, чувства Скотта проявлялись, постепенно обнажая его желания, щекотали саму Джин, она невольно подалась вперед, почти с благоговением чувствуя его холодные пальцы на своей коже. Желая сейчас всей душой, чтобы Скотт не отпускал ее, не смел уходить, чтобы продолжал прижимать ее к чертовой стенке, и больше не думал бросить ее. Потому, что она его не отпустит.
Брачные клятвы имеют смысл. Данные не ради потехи гостей, данные друг другу искренне и всей душой. Они шли к этому, к тем словам, сказанным друг другу на лужайке перед школой, под тем дубом, под которым когда-то поцеловались. Они обещали друг другу, что будут вместе и в горе и радости, и пусть горя на их семейную жизнь пришлось не так уж много, но было оно таким весомым, оно было тем, что связало их крепче колец.

Джин задохнулась от неожиданности, когда Скотт поцеловал ее. Но его губы сейчас были едва ли не самым желанным на всем свете. Она прильнула к мужу, отвечая на его поцелуй, чувствуя его напористость, обвивая руками его шею, одновременно притягивая к себе. Голод, дремавший до этого глубоко внутри, сглаженный обстоятельствами, выяснениями отношений, сейчас получил право выйти наружу, напомнить о себе, о том, что он был ее первым и единственным мужчиной, о том, что все это время ее мучила глухая тоска по мужу. И вместе с тем Джин, сама того не контролируя, рухнула куда-то в сознание Скотта, все еще интуитивно страшась истины, и в то же время чувствуя его руки, которые поймают. На нее нахлынуло все то, что чувствовал Скотт, перепутавшиеся боль и любовь, страх потери, ужас от одной лишь мысли, что ничего больше не будет. Все это смешалось с ее собственным чувствами, и Джин тонул в их водовороте, цепляясь за Скотта, чувствуя его.
Ее тонкие пальцы зарылись в его волосы на затылке, но воздуха в легких катастрофически не хватало, поцелуй оборвался. Джин с трудом могла собраться с мыслями, пытаясь найти слова, задать такой важный вопрос.
- Перестань от меня отказываться, Скотт. Ради бога, просто перестань. И начинай бороться за наше будущее. Я не могу одна, это сводит меня с ума.

+1

11

«Лучшего времени», конечно, сложно было бы представить, но практика показывала с завидным постоянством одно – «идеальный момент» никогда не происходит, он не наступает и не щелкает в голове проблесковый маячок, призывающий к действию, ибо звезды сошлись и все дороги пересеклись в одной точке. Нет, так на самом деле не происходит и ждать эфемерной погоды у воображаемого моря бессмысленно, вот только немного даже жаль, что понимание этого никогда ранее не укладывалось в логове сообразно узорам извинил и для того, чтобы состыковалось наконец-то пришлось умереть, вернуться обратно к жизни и успеть по наитию все, почти все испортить. У некоторых вполне себе такой нераскрытый талант, как наглядно показывают сложившиеся обстоятельства, к тому чтобы все пускать под откос: теперь-то нет никакого смысла отрицать, в этом стоит признаться, но нет никакого проку в том, чтобы гордиться; повод-то так себе, если уж честно. Но и беда тут двусторонняя, неоднозначная, ведь они так по-разному оба два устроены, есть та вписанная им на ментальном уровне разница, заключающаяся в том, что мальчики всегда думают немного да иначе, чем девочки. Даже вырастая, они продолжают быть детьми, детьми внутри, с коими так непросто этим умным, высоким и красивым, статным зрелым особям договариваться. А очень нужно, хотя бы сейчас попытаться успокоиться и посмотреть на вещи новым взглядом, ведь и буквально Скотт теперь так может, ему совсем не сложно поднять руку и снять очки, снова увидеть Джин по-настоящему и, возможно, после этого остаться в живых.
Феникса больше нет. Феникс летит к ним. Саммерс чувствует изнанкой, что тот напастей движется сквозь безвоздушное космическое пространство за Джин, за той самой Джин к которой он не может подобрать пароль, шифр или какой-то там ключ, чтобы разгадать все то, о чем она столь старательно молчит, чем накручивает и себя и его доводил, такого как всегда понимающего-непонятливого.  Никто не идеален, по крайней мере, пока что. На смену Хаосу придет Порядок и оперение у него будет огненное, испепеляющее, скоро. Осталось совсем недолго, чувствует ли Джин этот безумный жар, о чем он заставляет ее думать? Впрочем, в действительности пока что это не важно. Расстояние в масштабах Вселенной пугающее понятие, но не непреодолимое, как и тот барьер что выстроился между ними и если одна сущность может перемахнуть через сотни световых лет в направлении Земли, но все еще не здесь, а живой, настоящий, мягкий и теплый человек напряженно замирает в руках, то разве не невозможно переступить тот порог высотой до небес, что мешает им быть друг другом услышанными. Во чреве Черного дрозда они будто бы под защитой незримого купола, как в той рождественской игрушке что впоследствии растиражирована стала на все мыслимые лады: встряхни посильнее в маслянистой жидкости, закружатся пенопластовые снежинки, а какой-нибудь домик под стеклом или снеговик, или черт знает, что останется неподвижным. Так замерли и они, окруженные метелью, разъяренной непогодой в кромешной темноте отвернувшегося от звезды земного полушария.
И если любовь провоцирует страх, то пока есть страх – жива и любовь, та самая что ни есть банальная затертая до дыр, иными высмеивая и осуждаемая, другими не воспринимаемая всерьез, и так и эдак доказанная по всем канонам науки, но все же такая нелогичная, такая упрямая и желанная. Истинный же ужас заключается в том, чтобы остановиться на половине пути и наблюдать, как поезд уходит, и никто не сошел рядом на платформу безымянного города N. такого, где сложно начинать с нуля, начинать с начала или продолжать начатое, стремительно разрушенное. Но в одиночку пытаться что-то не имеет смысла, просто потому что это стремление в пустоту, безыдейное перекатывания из пустого в порожнее состояние энергии, что бывает лишь в двух состояниях и не приходит ниоткуда, и не уходит в никуда. Чувства Скотта Саммерса, каким бы порой тот не был скрытным, подчас невыносимо замкнутым, что до него могла лишь уникальная девочка-телепат только достучаться или же, конечно, старый, умудренный жизнью профессор, но не о нем речь, не о том, кто стал Скотту отцом. А о девочке, что смогла стать очень важной для мальчика, что не удержал сердце на замке, пусть это выражение и является метафорическим. Но факт остается таковым, что Саммерс как любил, так и любит Джин Грей, он не хочет терять ее – боится этого страшнее конца света – и не знает уже как удержать. Поэтому тот поцелуй, что он оставляет на губах женщины сродни последнего, беззвучного крика о помощи, вдруг находит ответ и все внутри вскипает, точно пробудившийся ото сна вулкан, где из самых недр вздымается огромная буря чувств.
Руки Джин на плечах Скотта, пальцы в волосах, ответ на губах, давно не чувствовавших этой мягкой податливости этого вкуса и тепла, все говорило в пользу того, что пуст вслепую и наугад, но все же что-то могло получиться, если говорить от чего-то что так старательно сдерживалось всегда и последние месяцы особенно строго. Мужчина ловит рядом с лицом жены воздух, переваривая в себе то что окатило изнутри и выжгло почти как тогда, но без распада до полной пустоты, осмысляя столько сколько это было возможно, нет. Хватит, хватит думать, пусть голова остынет, мозг перестанет перелопачивать информацию, анализировать и сопоставлять, хоть на мгновение, коль в той жизни не получилось, так в этой должно случиться – позволить себе быть наконец-то свободным, за границами сомнений, за пределами страхов, вне всего что не позволяло быть ему до конца, предельно счастливым рядом с Джин.
«Идеальный момент» никогда не настанет без приложенных к тому усилий и пусть эта минута не совершенна, не откровенна, не душераздирающе сентиментальна, но Скотт никогда не чувствовал себя более обнаженным, чем сейчас, более жаждущим – от мелкой дрожи внутри костей, перерастающей во вполне ощутимую по каждому миллиметру напряженных мышц – до потребности жить и любить.
- Я люблю тебя, Джин, - произносит Скотт вслух, открыв глаза и внимательно посмотрев на женщину, - и я как могу борюсь за тебя, за нас с тобой. Да, я не большой специалист в этом, но, обещаю, что буду стараться лучше, - проговорил он тихо, но четко до предела и замер, обнявший рукой поперек талии супругу в поцелуе и сейчас накрывший широкой, сильной ладонью всегда слепое для человека пространство между ее лопаток еще сильнее, еще ближе прижимая Грэй к себе.
- Так сильно люблю, - повторил он, склоняя голову до напряженных шейных позвонков сгибаясь к ней, чтобы ткнуться лицом в огненно-красные волосы, захлебнуться на вдохе их запахом знакомым до одури, воспринимаемом отныне острее, желаннее.

+1

12

Внезапно все успокоилось. В самом Дрозде наступила тишина, зыбкая, тягучая, но невероятно успокаивающая. Перестали хлопать дверцы шкафов, дрожать рычажки, только порывы ветра беспрестанно ломились горстями снега бросаясь в окна, но и только. А Джин даже позабыла, что там непогода, что они застряли где-то в буране, без возможности улететь. Утром, наверняка, Дрозд будет похожа на сугроб, а им придется искать, как заставить джет подняться в воздух.

Но то будет утром. Похоже, снег дал им возможность поговорить, выяснить все, хотя Джин была уверена, что до «всего» далеко. Почему-то вспомнилась небезызвестная сказка Русалочка, когда юной морской принцессе каждый шаг ее ножек давался с болью. Так и им со Скоттом каждый шаг вперед отдавал болью, бог знает почему. За годы они столько раз приносили друг другу боль своими чувствами, что это было сейчас практически традиционно, но от того еще меньше нравилось Джин. Ей бы хотелось, чтобы ее чувства к мужу были более мягкими, более спокойными, чтобы перестало штормить бурное море их отношений, но она почти сразу подумала, что в полном штиле они были, за то и поплатились. Они оба слишком долгое время считали, что эмоции под замком это правильно, это гарантия спокойствия, что с ними ничего не случится тогда, но никто не подумал, что постепенное накопление оных ведет к взрыву, который способен снести все на своем пути.
- Я тоже тебя люблю, Скотт.

Слова вырвались из нее немного неожиданно для самой Джин. Она была не готова к тому, что все закончится признаниями. Не так уж часто они признавались друг другу в этом чувстве, наивно полагая, что чем чаще повторять, тем больше затереть их, и чувство потускнеет, поблекнет. Ошибка, не единственная, которую они совершили на своем пути, тоже упала тяжестью в копилку прошлого. Как-то неправильно трактуются все эти слова, которые надо произносить искренне, не позволяя забывать друг другу о чувствах, ведь это то, чем они должны, обязаны дорожить. То, что следует сохранять и беречь. Как и друг друга.
Скотт всегда ее берег, у Джин же плохо получалось беречь своего мужа. Пыталась, но не всегда могла. Она была слабее его, ей требовалась его защита, уязвимая в собственных способностях, беззащитная в минуты слабости, устало сворачивавшаяся под боком, когда боль в висках била набатом, от чего хотелось закрыть глаза и не думать. Все проходило, стоило почувствовать теплую руку Скотта, его объятия, его желание защитить ее.
Кажется, она забыла, что в браке следует не только брать, но и отдавать.
И правда – забыла.

- Я знаю. Прости, я… я просто… я позволила себе это забыть. Забыть так многое, потерять так многое, допускать столько ошибок.
Надо разорвать этот чертов круг. Надо пользоваться шансом. Надо перестать быть эгоистичной дурой. Все это уже пора изменить. Ей – научиться думать о Скотте. Ему – быть чуть более открытым. Им обоим предстояло учиться, и хотя оба были уже совсем не детьми, но учиться, похоже, и правда никогда не поздно.
В полумраке горел дежурный свет. В тишине слышалось лишь дыхание супругов. Джин приподнялась на носочках, неловко шевельнувшись, потянулась к очкам Скотта. Зачем он их носил? Привычка? На миг Грей замерла, вспомнив снова, что в прошлый раз подобное движение закончилось для Скотт не самым удачным образом. Но сейчас в ней не было Феникса, а у него не было способностей. И с доверием пора что-то делать, не так ли? Пальцы уверенно вжали дужки очков, так же уверенно и без сомнений потянули на себя, снимая их со Скотта.
- Тебе ведь они сейчас не нужны? Отдохни от них немного.
Вера в то, что их авантюра удастся, была неустойчивой. Возможно, им никогда не удастся вернуть способности Скотту, а с ним две трети мутантам. Остальные будут продолжать их терять, останутся единицы, которых не уничтожит Феникс. Не было смысла думать о будущем сейчас, и Джин едва ли не впервые за последние месяцы позволила себе отвлечься от проблем расы. Полумрак самолета искажал черты лица, не давал рассмотреть цвет глаз, но Грей словно не было до того дела. Пальцы скользнули по правой скуле Скотта, прошлись по линии челюсти, очертили губы. Джин улыбнулась знакомому чувству, сбившемуся дыханию. Искре близости.

- Я тоже тебя очень люблю. И никуда не отпущу. Хватит, Скотт. Мы ошибались, мы ломали все, что пытались построить, но все счеты обнулены, у нас есть шанс. Я хочу, чтобы он удался. Я сделаю все, чтобы вернуть тебе способности, если ты этого хочешь. А если не хочешь, я уйду с тобой. Купим домик в какой-нибудь дыре, ты будешь стричь газоны, я – садить розы, родим парочку детей, девочку назовем Рейчел, - имя всплыло в голове удивительно кстати, Джин даже нахмурилась, вспоминая тот случай, что приключился с ней месяц назад. – Для мальчика у меня нет имени, но не беда. Придумаем.
В картинку было так легко поверить. Джин и сама верила в то, что это возможно, хотя прекрасно знала, что от того, что вокруг происходило, им не спрятаться, не скрыться. Но если Скотт хочет именно этого, Джин ему даст. Потому, что он ей давал гораздо большее, когда ей это было нужно. Он был ее стеной, за которой она могла прятаться от невзгод. Стена сейчас пошла трещинами, она даже рассыпалась, но теперь Джин собиралась построить эту стену для них обоих.
Ведь она выбрала его. Давно. И менять ничего не собиралась в этой жизни.

Она снова обняла Скотта, в этот раз, целуя его сама, спокойнее, будто бы изучала, стремилась вспомнить, как это, просто целоваться. Вспомнить на вкус губы Скотта. Вспомнить, как хорошо никуда не торопиться.  Руки мягко скользнули под куртку Скотта, обнимая его за талию, Джин мысленно поблагодари провидение, что форму они как-то в последнее время не носили, так что кожаные комбинезоны со всеми неудобствами были сегодня не с ними.
По тому, как Скотт то ли хмыкнул, то ли фыркнула, стало ясно, что телепатка невольно спроецировала свои мысли на него.
- Я слишком громко подумала?
А потом вдруг ей пришла в голову идея, от которой Джин не хотела отказаться. И не дожидаясь ответа Скотта, она прикрыла глаза. Не только она могла заглянуть в его голову, но он тоже мог почувствовать всю силу ее эмоций, достаточно было чуть сосредоточиться и спроецировать на Скотта всю свою любовь к нему.
- Чувствуешь?

+1

13

По кому-то особенно близкому можно скучать на нескольких созависимых, а иногда и независимых друг от друга уровнях восприятия. Можно думать о человеке, о том, как легко и хорошо рядом с ним и под ребрами вокруг дерганой, нервной сердечной мышцы неизменное разливается тепло, как горячее молоко с маслом и медом, подогретые супротив хвори – такие чувства, кажется, способы исцелить многие недуги, затянуть самые безобразные раны, что никогда не остаются видимыми глазу. Или же иначе – вспоминать теплоту и мягкость прикосновений, но тоже отдачей где-то там же, но ближе к щемящему солнечному сплетению; надежную уверенность крепкой руки, плеча и опоры. А возможно и совсем по-другому, гораздо глубже и терпше, так что аж до составного волокла костей пробирает сладчайшим немыслимым ознобом не то дикого подъема, не то вдохновения, не то еще какого-то сложносочиненного восторга, которым пить не напиться, дышать не надышаться. Словно миллионы лет канули в безвозвратную бездну до сего самого момента, как Скотт мог насладиться без горького осадка страшного опыта, отринув тот, запретив напоминать о случившемся, всем и сразу поразиться: и запахом Джин, дурманящим и нежным; ласковым и обволакивающим слух голосом, не звенящим нотой упрека; изогнутым перекатом от лопаток и до талии и подъемом ладони на бедро, горячее сквозь одежду. Удивительное свойство женского тела – чем ближе к лону, тем жарче от нее пылает что рука, скользящая по поверхности одежды, мнится ледяной, одеревенелой. Он вспомнил сейчас мимолетно лишь, как будучи еще студентами, пересекались в библиотеке, как мисс Грэй подкрадывалась к корпящему над конспектом однокашнику и замирала позади. Таким огнем пылало ему в спину, таким солнце согревает землю после долгой зимы. Как умудрился Скотт настолько отречься от всего, так далеко уйти от них двоих, что совсем позабыл и об этом тоже.
Все стихло, обернувшись извне во внутрь, закипело там, заклокотало беззвучно. А снег скреб по корпусу Дрозда, просился внутрь, чтобы согреться, растаять безвольно, едва соприкоснувшись и дыханием – любит, ну конечно же! Как это просто, как это легко – любит, так хорошо от этой мысли, совсем пьяняще. В этом мире так странно и спорно им всем любить. Здесь заведомо принято не доверять чувствам, и никакие оные порывы не важны, как точный расчет, холодный разум, точечный алгоритм «причина – следствие». Женщин порицают за чрезмерное проявление чувств, не беря те в расчет ни на цент, оскорбляя и унижая их важность, злостно обесценивая; мужчин же презирают и высмеивают, словно тем не может быть больно, страшно или одиноко, будто ты все что вызывает в них чувство любви заведомо клеймит тех слабостью и мягкостелостью. Социальный заказ давит и давит со всех сторон: должен обязан делаешь все не так, как надо – эмоции, чувства все это чушь и ересь, требующие подавления до той глубины, что всякий раз невольно приходится оглядываться не за то за спину, не то вглубь себя, как бы кто не увидел, как бы кто не узнал. И та вечная гонка отрицаний, вынуждающая поверить в то, что ничего значимого, сокровенного нет. Все пусто и надумано, иное постыдно. Так же страшно идти по проторенной теперь, казалось бы, тропе, но словно по тонкому только-только вставшему над темной водой льду. Как заново учась ходить, дышать, понимать хоть что-то от самого себя. Для Скотта это было что-то совершенно новое, но, несомненно, захватывающее потому что это снова с ним делала Джин, его Джин. Возлюбленная и жена.
- Тише, - шепчет он, проводя рукой вверх по спине Джин, успокаивающе, - не тревожься. Я тоже забыл об этом, Джин, - произносит Скотт, сжимая в своей такой широкой и большой рядом с женской кистью ладонью белые тонкие пальцы, к трогательным костяшкам тех прижимаясь неспешно сухими губами.
Ему, правда, не хочется говорить, потому что они за последние месяцы столько всего друг другу наговорили от сущий пустяков, до каких-то совершенно немыслимо обидных фраз, с которыми неведомо куда можно было податься да так и не отыскать понимания, что с этим всем делать. И никуда не деться от того, что Саммерс все еще слишком косноязычен, когда вопрос касается откровений. Легко сказать, воодушевляющую речь, блистая ораторским искусством и начитанностью, эрудированностью и тому что у него был прекрасный пример для подражания в сем ремесле, невыносимо разомкнуть челюсти, чтобы говорить понятно и легко, просто и о таком простом, очевидном, открывающемся лишь теперь.
Так ловко и естественно получилось Джин высвободить ладонь из мужниной руки, так оправдано трепетно снять с него очки, что не то щит, не то барьер, не то все и сразу между ним и миром; только от нее нет нужды прятаться, хоть не сразу это случается постичь. Потому Скотт наклоняет голову, пряча недолго лицо и старательно, чтя привычку, от которой не избавиться за несколько неделей после многих лет, когда он, просыпаясь, лишь крепче сжимал веки и тянулся без отчета, какой-либо осознанности к стеклам из рубинового кварца в тяжелой, давящей на переносицу оправе.
Не просто запретить страху появляться, но достаточно приложить усилия для того, чтобы переступить через то сковывающее чувство, чтобы поднять голову и выдохнуть, открывая глаза, ловя смягченный тенью силуэт красивого, женственного лица с тонкими мелкими, как если бы были старательно прорисованными, чертами. Скотт втянул носом воздух и улыбнулся признательно ей за все. За то, что терпела и была рядом. За то, что готова была теперь уйти и отречься от того долга, что так самозабвенно вскидывали на закорки спин и волокли, волокли, волокли... да, их труды не напрасны, общее дело, творимое ими ранее и снова важно, но обречь самих себя? Жертвенно лечь бок о бок на алтарь светлого будущего мутантов, ради возможных детей, что у них может и не быть, если они продолжат беспокоиться только и чужих. Да, кажется, получив второй шанс исправить допущенные в прошлом оплошности, Саммерс обзавелся изрядной долей здравого эгоизма, и эта мысль забавляет его, заставляя очень искренне усмехнуться:
- Мне нравится имя Рэйчел.
Эти трогательные заверения в том, что отныне оба постараются исправить ошибки, сделать что-то лучше, прочнее, они вязнут в поцелуе, с которым Джин приникает к Скотту и тот, снова притесняя к себе самого драгоценного в жизни человека, отвечает. Как он скучал по теплу Джин, по ее поцелуям, по дыханию кротко щекочущему щеку, но мужчина смеется, фыркнув, и слабо качая головой:
- Ты специально это сделала, - позабавился он, согласно кивая, смахнув с уголком рта улыбку, - бесспорно, комбинезоны были бы обременительны, - а ее эмоции, многократно усиленные и более яркие, дышащие и переполненные ею заполняли и переполняли его. Это за сотые доли секунды стало какой-то немыслимо изящной пыткой, противостоять которой Саммерс и не хотел и больше всего на свете желал бы прекратить, чтобы ни мгновения не упускать, чтобы делать только то что хочется делать с Джин, для Джин. И сутулиться он больше не мог, потому подхватил женщину под бедрами, выравнивая их лицом к лицу, чтобы придавить собой к стене самолета совершенно неожиданного ставшего для них спасительным убежищем. За рваным касанием до приоткрытых губ, последовал чувственный и уверенный, глубокий поцелуй, разнимающий те властно и настойчиво. Целовал ли Скотт когда-нибудь так же страстно и одержимо Джин как сейчас? Да, наверное, когда они были подростками или все же нет? Ведь он всегда стеснялся, сдерживал подобные порывы желаний, считая их заочно тревожными и способными спугнуть нравящуюся ему до влюбленности, до чувства оглушающей любви девочку.
- Чувствую, - признает он, ровно на вдох отстранившись от поцелуя, чтобы успеть снова поддаться желанию и целовать ее снова и снова, касаясь спешными губами скулы, щеки и подбородка, шеи и пульсирующей на горловиной куртки артерии, ощутимо отмеряющей тяжело зачастивший ритм сердцебиения.
- Твои чувства прекрасны, как и ты.

0

14

Будто бы прошлое вернулось. Или нет, не прошлое. Но повеяло оттуда таким трепетным и чистым чувством, таким давним, далеким и нежным, что у Джин дыхание перехватило. Она помнила это чувство. Помнила, как робко делала шаги вперед, как смотрела на Скотта, как мечтала, что он ответит взаимностью на ее чувства. Они долго ходили кругами, искали правильные слова, он был скован страхом своей способности, она – нормами этики. Но со временем шаги были сделаны, осторожные, ровненькие, спокойные.

Они оба этом забыли. И оба должны были вспоминать об этом. В железной банке Дрозда, заметенные снегом, получившие второй шанс, веру в себя, веру друг в друга. Конечно, просто не будет, Джин не тешила себя такими иллюзиями, но в эту минуту не существовало ничего, кроме хрупкого равновесия, которое восстановилось тут, между ними отголосками прошлого. И в то же время приветом из настоящего. Они будут учиться ценить друг друга, будут заново строить отношения, будут открывать друг в друге нечто новое, к чему могут быть не готовы, но ведь они клялись в том, чтобы идти вперед, держа друг друга за руку.
- В горе и радости, - шептали губы, повторяя давнюю клятву, - в богатстве и бедности, пока смерть не разлучит нас.
Смерть уже попыталась разлучить. Она обнулила клятвы и счеты, пробуждая в Джин желание повторить их. Они это сделают, как только разгребутся со своими проблемами, обязательно сделают, там, под дубом, сделают для себя, уже без пустых обещаний, но с той искренностью, которая приходит, когда риск потери становится слишком близко. Им было, что терять.
Может, так и должно быть? Ведь вместе с любовью они отдали друг другу душу. Часть души. Капельку души. Подарив часть себя, подарив часть сердца. И смерть не могла ничего изменить, лишь подарить им испытание, которое оба сейчас проходили как положено, с гордо поднятой головой, не желая друг друга отдавать кому-либо или чему-либо.

Джин тихо рассмеялась.
- Я? Да как ты мог такое подумать. – Но потянувшись к губам Скотта, она шепнула перед поцелуем: - Конечно, специально.
Оказавшись зажатой между стеной Дрозда и Скоттом, Джин на миг задохнулась, воздуха после поцелуя не хватало катастрофически. Но это было приятное ощущение, ощущение принадлежности и силы, заставлявшее томительно биться сердце, ударяясь о ребра, намекая на то, что не стоит останавливаться. Они могли бы потратить всю предстоящую ночь ожидания на разговоры, но могли бы потратить и на нечто другое. Не то чтобы Джин считала, что платоническая сторона семейной жизни должна главенствовать, но она никогда не была второстепенной в их отношениях. А с того момента, как они со Скоттом были вместе, прошло ни много-ни мало, а четыре года. Пусть не прожитые ими, но вместе с тем, стоило об этом подумать, как желание поднимало голову, намекая, что с этого надо начинать сближение. Разговоры никуда не денутся, поговорить можно и потом, в томном ощущении послевкусия, когда любая ссора не обернется эмоциональным взрывом после утоления голода друг по другу. Так будет даже безопаснее. А сейчас, когда внутри все дрожало, а руки нетерпеливо пытались стянуть со Скотта куртку, невзирая на все неудобства – отпустить его для Джин просто не представлялось возможным – и речи не было, чтобы собрать слова в единое целое и выдать нечто связное. Губы Скотта щекотали кожу Джин, там, где с ума сходил пульс, сбиваясь с ритма, а жадно желание снова и снова целовать мужа в ответ перекрывало все остальное, стоило ему только поднять голову, как она тут же перехватывала его губы, требуя ответа.

Она и не помнила на самом деле столько страсти в себе. И уже не понимала, сколько из этого было ее, а сколько принадлежало Скотту – все эмоции перепутались друг с другом, разобраться в тонкости их было практически невозможно, для этого нужно было очистить голову. Но бурлящий в душе коктейль из всего подряд не давал этого сделать, да и Джин не хотела, позволяя себе плыть по течению происходящего, снова и снова падая в поцелуи, прикосновения, путаясь в том, что происходит. Она не следил за событиями, но чувствовала пальцы мужа, обжигающе горячие, скользящие по ее коже. Нетерпение срывалось тихим стоном, Джин старалась не проецировать его на мужа, но старалась как-то не очень тщательно.
А потом расхохоталась, не выдержав:
- А помнится, кто-то говорил, что наша птичка не для всяких там глупостей и угрожал любителям зажиматься на задних сидениях авто, чтобы тут они не смели этим заниматься. Как меняется все, правда?

+1

15

То ощущение, что наливало пресловутой свинцовостью тело, казалось таким неправильным, таким злопамятным, что не хотело вытравливаться из периферии сознания. Ощущение пустоты рук, вязкой густоты крови, когда ту, совершенно, иными темами беспокойную проталкивало сквозь тело сердце. Все было не так, все не то, пока ее – Джин – не было рядом, пока она умирала и перерождалась, возвращалась и испепеляла его заживо, обрекая на те муки, что не видывал Ад того романтика, что до смерти был предан лишь одной женщине в своей жизни. Но именно поцелуи этой, его женщины возвращали теперь Скотту ощущение тверди под ногами, а руки, что скользили по податливому, упругому телу, испытывали силу, но не тяжесть.
Скотту некстати стало смешно, так же смешно, как и легко и этот смех, негромкий и грудной, последовал за улыбкой, наметившийся на губах, что отчетливо ощущали мягкость ответного поцелуя.
- Ничего подобного, - тут же показательно постаравшись притянуть на лицо выражение авторитета для юных, бурных пламенными чувствами подростков, - для малолеток наказ остается неизменным.
Еще мгновение-другое, хмуря брови, мужчина как итог, тряхнул головой, изгоняя прочь те мысли, которыми Джин попыталась ненароком его сбить столку, почему она это делала? Они не дети, скрывающие неловкость за нелепыми фразами, что нет-нет, да и звучали на первых порах. Не те, а другие Скотт и Джин льнули друг к другу, и, признаться, Саммерс не хотел, впервые сколько-то там времени, не хотел возвращаться к тем детям на заре расцвета организации Люди-Икс. Внезапно, та эпоха отошла в тень, и он не желал возвращаться к тем чувствам, что обуревали подростка, тот был не идеален, насколько может быть всякий незрелый ребенок, тянущий на плечи величайший груз ответственности, повзрослевший слишком рано и недостаточно до того побывший таким, как большинство сверстников. То, что происходило с ними теперь, то какими они стали – вот какими желал бы он видеть их двоих всегда, абсолютно отныне и впредь.
Не нужна была та свежесть первых эмоций, только вот осваиваемых, не нужна была робость дебютных прикосновений и неловких взглядов, что прятали они, едва оказавшись замеченными. Нет, Скотт не хотел больше той Джин, что пошла к нему навстречу, что улыбалась этому мрачному парню, видя в нем что-то чего и он сам никак не мог долгое время узреть. Ему нужна была именно эта, конкретная, живая и настоящая женщина, не воспоминание, а реальность, что принадлежала им безраздельно и Саммерс был уверен, что именно сейчас, после всего пережитого, оформился и стал лучшей версией себя. Это открытие им только предстояло по отношению друг к другу и ничего-то они не ведали о том, что ждет впереди, потому что впервые, возможно, были безраздельно вместе. Пусть не в лучшем антураже, пусть без малейшего представления о том, как долго продлится метель и что где-то о них могут начать беспокоиться, главное, что и Джин, и Скотт наконец-то позволили не думать ни о ком, кроме самих себя. Этот абсолютно правильный, заслуженный эгоизм обрел совершенную, единую форму.

+1


Вы здесь » Marvelbreak » Отыгранное » [28-29.10.2016] Далеко, там где ты, далеко


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно